Крепясь, он прошелся по комнате, задержался у шахматного столика, где фигурки слегка запылились, столь долго стояла позиция партии с Максимом. Игралась партия третий год, ходы передавались в письмах, а писались они реже и реже. Недосуг. Забавы. Прошло время забав, давным-давно прошло. Или, напротив, вернулось? Все бросить и довершать жизнь в ветеранском собрании, командуя деревяшками, коли разучился управлять людьми?
Он резко смахнул фигуры. Звуки падения отрезвили и устыдили его. Лернер наклонился, поднимая с пола бессловесные армии. Нехорошо, если Надя заметит, огорчится.
С покрасневшим от прилива крови лицом он искал шахматы и выпрямился не раньше, чем поднял последнюю пешку.
Успел к приходу врача.
– Что наш больной? – Гольц, толстый, шумливый, вкатился в комнату. – Э, батенька! По лицу ясно, ремонта не требуется. Крохотная профилактика, не более. На что жалуемся?
– Совестно вас беспокоить, право. Голова приболела немного.
– В висках стучит?
– Временами.
– Затылок давит?
– Когда наклоняюсь.
– Сердце?
– Не чувствую. Изредка защемит, если быстро по лестнице поднимаюсь.
– Отлично, отлично. – Гольц раскрыл саквояж, старый, натуральная кожа, вытащил аппарат для измерения давления, молоточек, зеркальце, деревянную трубочку. – Раздевайтесь.
– Да у меня только голова…
– Раздевайтесь-раздевайтесь. Тепло, комаров нет, чего ж церемониться.
Лернер покорно сносил расспросы, постукивания, замес живота, сгибал и разгибал руки, приседал, послушно глядел в зеркальце, которым доктор слепил его, пуская зайчик.
– Позвольте коленку – постучать… М-да… А теперь встаньте, закройте глаза и указательным пальцем коснитесь кончика носа…
Потом мерялось давление, на одной руке, на другой, выслушивалось сердце, еще и еще…
Наконец доктор вернул инструменты в саквояж.
– Нервы. Одни только нервы. Легкие – отличные. В сердце шумок, но пустячный. Э-э… Стул нормальный?
– Да.
– Вот видите! – невесть чему обрадовался Гольц. – Рациональная диета. При вашей конституции, доведись, ну, в порядке гастрономических фантазий, доведись вам икру ложками наворачивать, кулебяки и трюфеля с расстегаями – в год кондратий хватит. С окаменением мозга. А при диете – смотреть приятно.
Лернер торопливо застегивал рубаху.
– Значит, ничего страшного, доктор? – Надя пытливо смотрела на врача.
– Абсолютно. Главное – отдыхать. Не выматываться. Я микстурку пропишу, попьете недельку-другую. И обязательно гулять перед сном, полчасика ежевечерне. Сегодня и начните.
– А травы? Стоит травы пить?
– Ну… Пустырник, валериану… Не повредит.
Надя с Гольцем вышли в коридор, о чем-то зашептались. Конспираторы.
Заправив рубаху в брюки, Лернер попытался прислушаться, затем подошел к двери. Не вовремя скрипнула половица.
– От Дмитрия, братца, вестей нет? – Вопрос был скользкий. Правда, Гольца они знали давно, еще по Швейцарии, и подвохов не ждали.
– Нет, – коротко ответила Надя.
– Мы ведь с ним однокорытники. Как развела судьба. – Доктор вздохнул. – Ну, я побежал. Помните, Надежда Константиновна: покой, прогулки и сон.
Лернер на цыпочках вернулся к дивану, пережидая, пока уйдет Гольц.
– Ты слышал, что говорил доктор? Покой! Попроси на службе отпуск.
– Уже. – И он рассказал о сегодняшнем, рассказал, как всегда, без утайки, умолчаний. Надя не перебивала, не охала сочувственно, просто сидела и слушала.
– Пусть отойдет, отстоится, тогда и решишь, – после минутной паузы сказала она.
– Отстоится, – повторил Лернер. Он смотрел, как копается Надя в бюро, перебирая пакетики, и, найдя, радуется:
– Остался один! А завтра закажу в аптеке.
– Кто остался?
– Корень валерианы. Сейчас сделаем настой.
Подлив в спиртовку лилового денатурата, она разожгла огонь. Пламя, хорошо видимое в свете тусклой пятисвечевой лампочки, оказалось жарким, вода вскипела быстро. Сняв кружку с огня, Надя отмерила ложку трухи, высыпала в воду и прикрыла блюдцем.
– Пока настаивается, мы погуляем.
– Не хочется сегодня.
– Погуляем, погуляем. Обойдем квартал.
Он подчинился, хотя ноги гудели, на неделю назад нагулялся.
Вечер случился теплый и тихий. Окна домов по привычке оставались зашторенными, хотя воздушных налетов не было с весны. Фонари светили почти прилично, новые «экономические» лампочки позволяли если не читать, то спокойно идти, без риска споткнуться, ступить в лужу.
Навстречу попался отряд швайнехундов. Ведомые бригадиром, они шли на ночевку.
– Десять часов, – заметил Лернер.
– Да, им бром не требуется. Пока дойдут, кормежка, политзанятия – глядишь, полночь. А в половине шестого – подъем.
– Ты, кажется, их жалеешь?
– Возможно. – Было непонятно, шутит Надя или говорит серьезно.
– Напрасно. Им повезло. Немцы – нация прагматиков. Никакой мести, зряшной траты человеческого материала. Только справедливо – отработать века праздности и тунеядства. В России с подобными иначе поступят.
– Иначе? Будут стрелять, резать?
– Именно. И вешать, непременно вешать. Слишком много грехов скопилось. Но хватит, давай наслаждаться вечером, раз гуляем.
