– Мы тут ничего поделать не можем! – сказал Липповитц. – Разве что молчать и служить дальше! Это не первый случай в армии. К сожалению, вероятно, и не последний.
Никто не отвечал. Они отлично понимали, что ничем помочь невозможно. А ведь каждый из них надеялся, что, собравшись вместе, они придумают всевозможные выходы из создавшегося положения. Но теперь они сразу поняли, что только страх согнал их вместе, ибо каждый из них боялся остаться в четырех стенах, наедине со своим страхом. И также поняли, что не поможет им и это сидение вместе, и что каждый, даже среди других, все равно остается наедине со своим страхом. Они подняли головы, взглянули друг на друга и снова поникли. Однажды они уже сидели так все вместе, после самоубийства Вагнера. Каждый из них думал сейчас о предшественнике капитана Иедличека, Вагнере, и каждый предпочитал, чтоб и Иедличек застрелился.
– Я пойду туда, я уж как-нибудь проникну, – сказал лейтенант Габерман, – и пристрелю его.
– Во-первых, ты туда не проникнешь! – возразил Липповитц. – Во-вторых, там уже позаботились о том, чтобы он прикончил себя. Как только у него все узнают, ему дадут пистолет и запрут его с ним!
– Да, да, верно! – воскликнули некоторые. Они облегченно вздохнули, надеясь, что капитана в этот час уже не существует. Им стало казаться, что они сейчас своим умом дошли до этого разумного обычая, принятого в военном судопроизводстве.
– Я сегодня был на волос от того, чтобы убить человека, – сказал лейтенант Тротта.
– Кого? Почему? Как так? – вскричали все, перебивая друг друга.
– Речь идет о Каптураке, который всем вам знаком, – начал Тротта. Он рассказывал медленно, подыскивая слова, менялся в лице и, когда подошел к концу, не сумел объяснить, почему же он все-таки не бросился на Каптурака. Карл Йозеф чувствовал, что они его не поймут. Они действительно его больше не понимали.
– Я бы убил его! – воскликнул один.
– Я тоже, – отозвался второй.
– И я! – вставил третий.
– Это не так-то легко! – перебил их опять Липповитц.
– Этот жид – кровопийца, – сказал кто-то, и все обомлели, вспомнив, что отец Липповитца был еще некрещеным евреем.
– Я вдруг… – начал Тротта и сам удивился тому, что в этот момент подумал о покойном Максе Деманте и его деде, сребробородом короле еврейских шинкарей, – мне вдруг привиделся крест за его спиной!
– Ты был пьян!
– Хватит! – приказал наконец Груба. – Все будет завтра доложено Цоглауэру.
Тротта оглядел их усталые, утомленные, взволнованные и, несмотря на усталость и взволнованность, распаленные гневом, бодрые лица. Если бы Демант был жив, подумал Тротта. Если бы можно было поговорить с ним, внуком сребробородого короля шинкарей! Он незаметно оставил комнату и пошел к себе.
На следующее утро он рапортовал о происшедшем. Он изложил все это на военком языке, на котором с детства привык рапортовать и докладывать, на языке, бывшем его родным языком. Он не забыл упомянуть и о кресте, который ему привиделся. Майор улыбнулся, совершенно так, как того ожидал Тротта, и спросил:
– Сколько вы выпили?
– Полбутылки! – отвечал лейтенант.
– Ага, так! – заметил Цоглауэр.
Он только на секунду улыбнулся, измученный майор Цоглауэр. Это была серьезная история! Серьезные истории, к сожалению, множились. Неприятная штука, во всяком случае, для доклада высшим инстанциям. Лучше было обождать.
– Есть у вас деньги? – осведомился майор.
– Нет, – отвечал лейтенант.
И они беспомощно посмотрели друг на друга пустыми, остекленевшими глазами, глазами людей, не смеющих даже друг другу признаться в своей беспомощности. Не все можно было найти в военном уставе – сколько в нем ни листай – не все стояло там! Был ли прав лейтенант? Не слишком ли рано он схватился за саблю? Был ли прав человек, давший взаймы целое состояние и требовавший его обратно? Если б даже майор созвал на совещание всех своих господ офицеров, кто бы мог дать ему совет? Кто имел право быть умнее командира батальона? И что это вечно случается с этим злосчастным лейтенантом? Немало усилий пришлось положить на то, чтобы замять историю с забастовщиками! Несчастья, несчастья скапливались над головой майора Цоглауэра, несчастья скапливались над Тротта, над всем батальоном! Майор начал бы ломать руки, будь это дозволено при исполнении служебных обязанностей. Если б даже все офицеры батальона захотели выручить лейтенанта Тротта, такую сумму им невозможно набрать! А если ока не будет уплачена сполна, история еще больше запутается.
– На что же вам столько понадобилось. – спросил Цоглауэр и моментально вспомнил, что все знает. Он махнул рукой. Он не хотел никаких сообщений.
– Напишите обо веем вашему родителю, – сказал Цоглауэр. Ему показалось, что он высказал блестящую идею. И рапорт закончился.
