Ему пришлось посмотреть ей в лицо, подавая огонь. Он считал неподобающим то, что она курит; словно траур не допускает радостей никотина. И манера, с которой она сделала первую затяжку, и то, как она сложила губы в маленькое красное кольцо, из которого вырвалось легкое голубоватое облако, тоже казались ему вызывающими и порочными.
– Имеете ли вы понятие о том, куда вас переводят?
– Нет, – сказал лейтенант, – но я постараюсь уехать очень далеко!
– Очень далеко? Куда же, например?
– Возможно, что в Боснию!
– Вы думаете, будете там счастливы?
– Не думаю, чтобы я где бы то ни было был счастлив!
– Я вам от души желаю счастья! – ввернула она проворно, слишком проворно, как показалось Тротта.
Она встала, принесла пепельницу, поставила ее на пол между собой и лейтенантом и сказала:
– Значит, мы, вероятно, никогда больше не увидимся!
Никогда! Это слово, это страшное безбрежное море глухой вечности! Никогда нельзя уже увидеть Катерину, доктора Деманта, эту женщину! Карл Йозеф произнес:
– По-видимому, к сожалению! – Он хотел добавить: "И Макса Деманта я никогда не увижу!" Вдов надлежит сжигать – тут же вспомнилось ему одно из смелых изречений Тайтингера.
– Это мой отец! – сказала фрау Демант. Господин Кнопфмахер уже входил, внося с собой свежий запах снега.
– Ах, это вы, это вы! – воскликнул он. Он развернул большой белый платок, громко высморкался, бережно сложил его и спрятал в карман, как прячут какую-нибудь ценную вещь, протянул руку к выключателю на дверной раме, зажег свет, затем приблизился к Тротта, который поднялся с места при появлении Кнопфмахера и теперь стоя дожидался, и молча пожал ему руку. В это рукопожатие господин Кнопфмахер вложил все, что должно было продемонстрировать его скорбь о смерти доктора. И уже, указывая на люстру, обратился к дочери:
– Извини, но я не переношу столь грустного освещения! – Казалось, что в обвитый крепом портрет Деманта бросили камнем.
– У вас, однако, скверный вид! – заметил через секунду Кнопфмахер веселым голосом. – На вас страшно подействовало это несчастье, не так ли?
– Он был моим единственным другом!
– Вот видите. – Кнопфмахер присел к столу и, улыбаясь, сказал: – Сидите, сидите, пожалуйста! – и продолжал, когда лейтенант занял свое место: – Совершенно то же говорил он о вас, когда был жив. Какая беда! – Он покачал несколько раз головой, от чего его полные румяные щеки слегка затряслись.
Фрау Демант вытащила платочек из рукава, поднесла его к глазам, встала и вышла из комнаты.
– Кто знает, как она это перенесет! – сказал Кнопфмахер. – Ну, я немало уговаривал ее в свое время! Она ничего не желала слушать! Дело в том, милый господин лейтенант, что каждое звание сопряжено с известными опасностями. Но офицерское! Офицеру, извините меня, собственно, вовсе не следует жениться. Между нами говоря, впрочем, он верно сам вам это рассказывал, ему хотелось выйти в отставку и целиком посвятить себя науке. А как я был рад этому, и сказать нельзя! Он, несомненно, стал бы знаменитым врачом! Милый, добрый Макс! – Господин Кнопфмахер поднял глаза к портрету и, не отводя от него взгляда, закончил свой некролог: – Какие способности!
– Вы ведь пьете? – осведомился Кнопфмахер, наливая. Он осторожно протянул гостю наполненный стаканчик. Лейтенант поднялся. Он чувствовал терпкий вкус во рту, как некогда после малиновой воды. Залпом осушил он стакан.
– Когда вы видели его в последний раз? – поинтересовался Кнопфмахер.
– Накануне! – сказал лейтенант.
– Он упросил Еву поехать в Вену, ни слова ей не сказав об этом. Она уехала, ничего не подозревая. Затем пришло его прощальное письмо, и я сразу понял, что здесь уже ничем не поможешь!
– Да, ничем нельзя было помочь!
– Уж извините меня, этот ваш кодекс чести весьма несовременен. Мы как-никак живем в двадцатом столетии, представьте это себе! У нас есть граммофоны, мы телефонируем за сотни миль, а Блерио и другие уже поднимаются в воздух. Я не знаю, читаете ли вы газеты и разбираетесь ли в политике, но поговаривают, что конституция будет в корне изменена. С тех пор как введено общее, равное и тайное голосование, чего только не произошло у нас, да и во всем мире. Наш император, господь да продлит ему жизнь, мыслит вовсе не так старомодно, как думают некоторые. Разумеется, так называемые консервативные круги тоже не так уж не правы. Действовать нужно медленно, с оглядкой, осторожно. Только не рубить сплеча!
– Я ничего не понимаю в политике! – вставил Тротта.
