Хозяин внес в кухню столик и два стула, зажег зеленоватую газовую лампу и удалился. В трактирной зале снова загрохотал музыкальный автомат; теперь это было попурри из известных маршей, среди которых, через определенные промежутки времени, звучали первые барабанные такты марша Радецкого, правда, сильно искаженные посторонними хрипами. В зеленоватой тени, отбрасываемой абажуром на выбеленные стены кухни, между двух гигантских сковородок из красной меди вырисовывался знакомый портрет коронованного шефа в белом, как цвет яблони, мундире. Белое одеяние императора, густо засиженное мухами, казалось пробитым бесчисленными дробинками, да и глаза Франца Иосифа I, выдержанные и на этом портрете в само собой разумеющихся фарфорово-голубых тонах, здесь, в тени абажура, выглядели потухшими. Доктор вытянутым пальцем указал на императорский портрет.
– Еще год тому назад он висел в трактирной зале! – сказал он. – Теперь у хозяина прошла охота доказывать, что он лояльный верноподданный!
Автомат смолк. В то же мгновение послышались два жестких удара стенных часов.
– Уже два! – сказал лейтенант.
– Еще пять часов! – возразил полковой врач. Трактирщик принес сливянку.
«Семь двадцать!» – стучало в мозгу лейтенанта.
Он потянулся к стаканчику, поднял его в руке и громким, заученным голосом, которым обычно выкрикиваются команды, произнес:
– За твое здоровье! Ты должен жить!
– За легкую смерть! – поправил доктор и осушил стакан, тогда как Карл Йозеф свой поставил обратно на стол нетронутым.
– Эта смерть – бессмыслица! – продолжал доктор. – Такая же бессмыслица, какой была моя жизнь!
– Я не хочу, чтобы ты умирал! – закричал лейтенант и топнул ногой о каменную плиту пола. – И я тоже не хочу умирать! И моя жизнь бессмыслица!
– Спокойнее! – сказал доктор Демант. – Ты внук героя Сольферино. Он едва не умер такой же бессмысленной смертью, хотя, конечно, это не одно и то же: идти на смерть с такой верой, как он, или с таким малодушием, как мы оба.
Он замолчал.
– Да, мы оба, – продолжал он немного спустя, – наши деды оставили нам не много сил – слишком мало сил для жизни. Их может хватить разве на то, чтобы бессмысленно умереть. Ах, – доктор отодвинул от себя стаканчик так, словно далеко отодвигал весь мир и заодно своего друга. – Ах! Я устал, давно уже устал! Завтра я умру геройской смертью, так называемой геройской смертью, вопреки моим убеждениям, вопреки убеждениям моих отцов, моего племени и противно воле моего деда. В больших старинных книгах, которые он читал, сказано: «Поднявший руку на себе подобного – убийца». Завтра человек подымет на меня пистолет, а я подыму пистолет на него. Я буду убийцей. Но я близорук. Я не стану целиться. При мне останется моя маленькая месть. Когда я снимаю очки, я ничего не вижу, ровно ничего. И я буду стрелять, не видя! Так будет естественнее, честнее, так будет самое лучшее!
До лейтенанта Тротта не вполне доходило то, что говорил доктор. Голос друга был ему знаком, и после того как он привык к его штатскому платью, фигура и лицо – также. Тротта напрягал свой мозг, как некогда в кадетском корпусе на уроках тригонометрии, но понимал все меньше и меньше. Он только чувствовал, как его наивная вера в возможность еще все спасти постепенно тускнеет, как его надежда медленно догорает, превращаясь в белую невесомую золу. Сердце лейтенанта стучало так громко, как пустые жестяные удары стенных часов. Он не понимал своего друга. К тому же он, вероятно, пришел слишком поздно. Ему еще многое надо было сказать. Но его язык тяжело ворочался во рту, нагруженный непосильной тяжестью. Он пошевелил губами. Они запеклись и тихонько дрожали, ему с трудом удалось снова сжать их.
– У тебя, видимо, жар! – заметил полковой врач, точно таким тоном, каким он говорил с пациентами. Он постучал о стол. Вошел трактирщик с полными стаканами. – А ты еще не выпил и первого!
Тротта покорно осушил первый стакан.
– Я слишком поздно открыл алкоголь. Жаль! – произнес доктор. – Ты не поверишь, но мне досадно, что я никогда не пил.
Лейтенант сделал чудовищное усилие, поднял глаза и несколько секунд, не отрываясь, смотрел в лицо доктору. Он поднял второй стакан, стакан был тяжел, рука лейтенанта дрожала, и несколько капель пролилось на стол. Затем он залпом осушил его; злоба вскипела в его груди, ударила в голову, нагнала краску на его лицо.
– Итак, я ухожу! – сказал он. – Я не могу переносить твоих шуток. Я был так рад, что нашел тебя. Я был у тебя дома. Звонил. Поехал на кладбище. Я кричал твое имя у ворот, как сумасшедший. Я…
