Маршал Тухачевский. Мозаика разбитого зеркала полностью

«В 1928 году я был освобожден от должности начальника штаба РККА и назначен командующим войсками ЛВО. Будучи недоволен своим положением и отношением ко мне со стороны руководства армии, я стал искать связей с толмачевцами. Прежде всего я связался с Марголиным во время партийной конференции 20-й стр. дивизии, в которой Марголин был начподивом. Я поддержал его в критике командира дивизии, а затем в разговоре наедине выяснил, что Марголин принадлежит к числу недовольных, что он критикует политику партии в деревне. Я договорился с ним, что мы будем поддерживать связь и будем выявлять не согласных с политикой партии работников. Летом 1928 года во время полевых занятий, зная, что Туровский – командир 11-й стр. дивизии – голосовал за толмачевскую резолюцию, я заговорил с ним на те же темы, что и с Марголиным, встретил согласие и договорился с Туровским о необходимости выявления недовольных людей… На протяжении 1929–1930 годов я принимал участие в военно-научной работе при Толмачевской академии. Во время этой работы, на одном из докладов, в перерыве я разговаривал с преподавателем академии Нижечек, о котором Марголин говорил как о человеке, не согласном с политикой партии и которого следовало бы приблизить. Я начал прощупывать Нижечка, и мы очень скоро начали откровенно обмениваться мнениями о не согласных с политикой партии, особенно в деревне»⁶⁷.

Согласно тексту, поводом для заинтересованного знакомства М. Н. Тухачевского с С. А. Туровским, после которого было достигнуто некое взаимопонимание и договоренность о поиске дальнейших «недовольных», послужила «толмачевская резолюция». Имеется в виду та самая, ревизионистская, от 15 марта 1928 года. В реальности же она никак не могла служить предметом консенсуса – именно в силу вышеуказанных причин.

В противном случае по тексту показаний получается откровенная глупость – М. Н. Тухачевский, обидевшись на С. С. Каменева по поводу того, кто должен заниматься разработкой уставов, приехал в Ленинград, пообщался с местными коммунистами – и внезапно пришел к выводу о ненужности и даже политической вредности в армии единоначалия, хотя до этого все время считал строго обратное…

А уж пресловутая «политика партии в деревне» и вовсе не имеет отношения ни к аппаратным трудностям М. Н. Тухачевского в Штабе РККА, ни к вопросу о том, кто в армии главный – командир или комиссар. Снова в показаниях концы с концами не сходятся. Хотя этот сельскохозяйственный «аргумент» мог выглядеть убедительным или, по крайней мере, имел видимость правдоподобия. Ведь в 1928 году недовольства деревенскими делами в стране было действительно много, о чем на Лубянке, кстати, были прекрасно осведомлены. Поэтому подследственный выражать его по этому поводу – мог. Теоретически. Было такое на самом деле или нет – дело десятое. Одним больше, одним меньше, а вообще чем больше обвинений, тем лучше. Для следствия.

Характерно, что на определенном этапе из текста показаний вообще исчезает какая-либо конкретика по вопросу о том, кто и чем там конкретно недоволен и что именно в политике партии вызывает критику… Вот недовольны, и все. Вообще. В целом.

Какой логикой руководствовались начальник 5-го отдела ГУГБ НКВД комиссар госбезопасности 2-го ранга И. М. Леплевский и помощник начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД капитан госбезопасности З. М. Ушаков, составляя этот протокол?