В итальянскую весну в центре внимания оказался еще один незаметный молодой человек. Бессьер, бывший цирюльник из Лангедока, уже успел забыть свое донкихотство, проявленное им при защите короля Людовика во время штурма Тюильри парижскими толпами в 1792 году, и теперь по меньшей мере по видимости был убежденным республиканцем. На поле битвы при Риволи капитан Бессьер был произведен в майоры и в дальнейшем продвигался по службе так же быстро, как и Мюрат. Через семь лет он уже был герцогом. Вероятно, он никому и никогда не говорил о том, что, как роялист, был на волосок от смерти, но вместе с тем он заслужил титул, дававшийся короной, более чем любой другой маршал. Ведь он единственный из них пролил кровь, защищая монарха.
Еще одним человеком, который мог поздравить себя с даром предвидения, во время этой кампании стал артиллерист Мармон. Среди множества полководцев, окружавших Наполеона, он был единственным, который мог ссылаться на дружбу с великим человеком еще в юные годы. Еще до того, как в гавани Тулона прогремел первый выстрел, и задолго до того, как Наполеон получил благодарность от парижских политиков за разгон бунтующих толп, Мармон назвал его другом и ввел в родительский дом. Это было, когда их гарнизоны стояли в Бургундии. Несмотря на ту репутацию, которую он заработал в дальнейшем (а ни один маршал не имел более отвратительной), нет никаких оснований думать, что он оказал эту любезность одинокому молодому офицеру в расчете на будущую карьеру. Он был осторожным и хладнокровным человеком, но в годы своей молодости искренне восхищался своим блистательным и мрачноватым другом. Оценивая первые победы Франции, в своих прогнозах на будущее он заходит дальше, чем кто-либо другой, и, что еще более интересно, очень правильно оценивает настроения, царящие во французской армии в то время, когда ее несла на себе волна побед. «Мы были словно большая счастливая семья», — пишет он, оглядываясь на те триумфальные дни, когда каждый из тех, кто находился вокруг него, был молодым, исполненным рвения и многое обещавшим. Он уже никогда не был таким счастливым, как в те дни, но за это он должен был винить только самого себя. Мармон не относился к тем людям, которые полностью отдают себя одному делу или же ставят на службу одному человеку. Такие люди встречаются нередко, но лишь немногим из них пришлось уплатить цену, которую уплатил Мармон.
Когда самые жаркие схватки миновали, в Италию прибыл еще один полководец. Это был бывший старший сержант Бернадот, умнейший «выжидатель» века, а быть может, и всех веков и народов.
В те дни Бернадот командовал Рейнской армией, сформированной, снаряженной и экипированной гораздо лучше, чем жестоко сражающаяся и не менее жестоко грабящая население Итальянская. До прибытия в Италию в сентябре 1797 года Наполеона он никогда не встречал. По понятным причинам его солдаты и офицеры испытывали некоторую зависть к славе Итальянской армии, и вскоре между теми и другими начались самые свирепые ссоры. Бернадот даже вызывал Бертье на дуэль, а вообще жертвами дуэлей в это время стало триста пятьдесят человек, и лишь тогда это идиотское соперничество было прекращено. Бывший журналист Брюн, сам — достаточно горячая голова, временно командовал дивизией Массена, когда началась многолетняя распря между ним, когда-то написавшим учебник по военному искусству, чтобы доказать, что он в любой момент может стать прославленным генералом, и горбоносым гасконцем, просто отказывавшимся попасть под чары Бонапарта. Именно здесь Бернадот посеял семена раздора в «счастливом семействе». Никто особенно не заботился о его карьере, и своим быстрым продвижением в дальнейшем он обязан скорее не своим талантам, а тому, что женился на бывшей любовнице Наполеона, прелестной маленькой брюнетке Дезире Клари. Пройдет пятнадцать лет, прежде чем Наполеон поймет, что нельзя безусловно доверять человеку только потому, что ему удалось жениться на близкой ему в прошлом женщине.
Бернадот не долго служил в рядах Итальянской армии. Он, в частности, раздражал ветеранов-республиканцев, настаивая на замене обращения гражданин на прежнее Monsieur[12] и издав приказ, приведший к еще одному вызову на дуэль, на этот раз от разъяренного Брюна. Ожеро поддержал Брюна, но Наполеон не позволил дуэли произойти. Только он один был в состоянии понимать, что приближается время, когда вежливость будет уважаться более, чем фанатизм. В конце концов Бернадот решил, что он слишком устал от всех этих препирательств и что его подлинный талант лежит в области дипломатии. Он был аккредитован в Вене в качестве французского посла, но большого успеха на этом поприще не имел. Толпа австрийцев, ощущающих себя униженными вследствие сокрушительных поражений Австрии на поле брани, решила, что может снискать империи лавры, разорвав на куски французский триколор на здании посольства, и Бернадот, смелость которого ни у кого не вызывала сомнений, защищал флаг с саблей в руках на ступенях своей официальной резиденции.
