Над лагерем подняли белый флаг, но сил для радости не осталось – слишком много их было потрачено на борьбу за жизнь. Пленные впервые увидели территорию с обратной стороны глазами свободных людей. Оказывается, совсем близко футбольное поле, на котором эсэсовцы после «уколов смерти» и «поедания земли» гоняли в мяч, а еще полевые цветы, старые березы, туго заплетенная коса Дуная. Вот только мир почему-то не производил никакого впечатления, и мужчины настоятельно задавали друг другу один и тот же вопрос:
– Ты счастлив?
– Нет!
– А ты?
– И я нет.
Василий, единственный из всех, упал ничком в траву и зарычал:
– Господи! Как хорошо жить на земле!
Друзья понимающе переглянулись, решив, что парень все-таки сошел с ума. Он всегда казался каким-то чудным, а теперь и вовсе спятил.
Франц Цирайс – неизменный комендант Маутхаузена, неутомимый фантазер и выдумщик, испытатель человеческих возможностей – попытался сбежать и спрятаться в своей охотничьей хижине. Именно там среди коллекции карабинов, капканов и чучел птиц его настигла шустрая американская пуля, и бедолага через двадцать дней скончался от ран. Обнаженный труп, разрисованный свастикой и надписями «Гитлер капут», бывшие узники подвесили на ограде, но легче от этого не стало.
Через два месяца вошла Красная армия, начали формировать колонны. Похорошевшие пленные бодро стали в строй и рассчитались на первый-второй. Маленький толстый командир, напоминающий колобка, в новых яловых сапогах, задал вопрос:
– Среди присутствующих есть бухгалтер?
Василий сделал шаг вперед:
– Я бухгалтер.
Его попросили выйти из строя, а остальных погрузили в поезда и вместо родных городов, поселков и деревень отправили в местные лагеря, рассчитывая холодом и каторжным трудом вытравить вредные американские идеи. Мало ли чего они наслушались за последние шестьдесят дней.
В тот день Василий услышал хранителя в последний раз. «Прощай и научись прощать», – тихо прозвучал его голос и распался на осколки.
Тут же к нему подбежал односельчанин, чудом дошедший до Берлина, и парни кинулись друг другу в объятия.
– Ты как?!
Василий с трудом улыбнулся:
– Как в той шутке: «Чудак покойник умер во вторник, стали гроб тесать, а он вскочил, да и ну плясать!»
Земляк кивнул, похвастался обоссанным Рейхстагом и весело проведенным временем с двумя хорошенькими немками. Притворно задумался и произнес, словно между прочим:
– Слушай, брат, ты не сильно огорчайся, всяко в жизни бывает, но твоя Галя недавно родила дочку.
Василий молча опустился в пышный луговой клевер, и перед глазами поплыли фрагменты из прошлого. Сбор пятничного пота, чья-то просьба купить ботиночки, полтавская бойня, любимая фраза фрау Анны о звенящих маленьких колокольчиках. Лестница смерти, «стена парашютистов», вздутые животы с пятнисто-розовой сыпью и почему-то песня о кипучей, могучей, никем непобедимой Москве. Мужчина пощупал ладонью задеревеневший затылок и зачем-то уточнил:
– От кого?
– От твоего отца.
Василий резко встал, оправился, потрогал бляшку ремня и вспомнил легенду или быль, кочующую по деревням уже много лет.
На одной станице в церкви поднимали новый колокол. Мужики заходили то справа, то слева, подставляя под него свои поясницы, плечи, головы. Пыхтели, и от спин поднимался плотный желтоватый пар. Напрягали чресла, рвали жилы, кряхтели, но тяжеленный, вылитый из колокольной бронзы инструмент не поддавался. Тогда вызвался один приезжий и крикнул со всей мочи: «Люди добрые, это Господь нас наказывает за тяжкие грехи, поэтому все, кто живет со своими невестками, отойдите прочь!»
И прочь отошла вся станица.
В тот же вечер Василий сфотографировался в ателье и отправил снимок домой. На обратной стороне черкнул пару фраз:
Поставил дрожащей рукой точку, зачеркнул в небе только ему видимую графу и открыл бухгалтерскую книгу.
Немец любит природу, но природа в его представлении – это знаменитая Валлийская арфа. Своему саду он уделяет максимум внимания: сажает семь розовых кустов с северной стороны и семь – с южной, и, если они, не дай бог, выросли неодинаковыми по размеру и форме, немец от волнения теряет сон.
Каждый цветок подвязывается к колышку. Природная красота цветка теряется, но немец доволен: ведь главное, чтобы цветок был на своем месте и вел себя прилично.
