Вы не можете опровергнуть Беркли, даже если вы уничтожите Канта; однако вы по необходимости принимаете за факт, что Беркли не прав, когда утверждаете, что наука доказывает, будто бога не существует или, что то же самое, будто существует материя… Не забудьте, я допустил существование материи только для того, чтобы вы лучше меня поняли. Будьте позитивистами, если хотите, но помните, что онтология не принадлежит к числу позитивных наук и потому оставьте ее в покое. Спенсер прав в своем агностицизме, но если Спенсер…
Между тем пора было уходить, чтобы попасть на последний паром, шедший в Окленд, и Бриссенден и Мартин потихоньку ушли; Нортон все еще продолжал говорить, а Крейс и Гамильтон, словно два волкодава, только ждали, когда он кончит, чтобы на него накинуться.
— Вы дали мне заглянуть в волшебный мир, — сказал Мартин, когда они оказались на пароме. — Стоит жить, если имеешь возможность встречаться с подобными людьми. Я потрясен. До сих пор я не мог правильно ценить учение идеалистов. Однако я не могу с ними согласиться. Я знаю, что навсегда останусь реалистом. Вероятно, так уж я создан. Но мне хотелось возразить Крейсу и Гамильтону, и, мне кажется, я нашел бы словечко в защиту Нортона. А Спенсеру, по-моему, ничуть не досталось. Я чувствую себя, как ребенок после первой поездки в цирк. Я вижу, что мне необходимо многое еще почитать. Я займусь Салиби. Я все еще считаю теорию Спенсера неуязвимой. В следующий раз я сам приму участие в спорах.
Но Бриссенден, тяжело дыша, уснул, опустив голову на грудь и уткнув подбородок в кашне; тело его, закутанное в длинное пальто, мерно покачивалось в такт движению парома.
Утром Мартин первым долгом поступил вопреки тому, что ему посоветовал и даже приказал Бриссенден. Он положил «Позор солнца» в конверт и отправил его в журнал «Акрополь». Он надеялся, что ему удастся напечатать эту вещь в журнале; признание же его журналами, он знал, послужит рекомендацией для книгоиздательств. «Эфемериду» он точно так же вложил в конверт и отправил в редакцию одного журнала. Мартин решил, что большая поэма появится в печати несмотря на доходившее до мании предубеждение Бриссендена против журналов. Он не собирался, однако, отдавать ее в печать без разрешения автора. Его план заключался в следующем: добиться, чтобы один из лучших журналов принял ее, а потом, уже имея положительный ответ, он намеревался добиться на это согласия Бриссендена.
В это утро Мартин начал писать рассказ, который набросал несколько недель назад; рассказ этот все время мучил его: он словно вопил, требуя, чтобы Мартин его написал. Очевидно, должен был получиться увлекательный рассказ о морской жизни, полной романтизма и приключений, свойственных двадцатому веку; в нем описывались живые люди из реального мира, с реальными характерами. Но под фабулой и внешним блеском должно было скрываться нечто другое — то, что поверхностному читателю ни за что не удалось бы уловить, — но с другой стороны, ни в коем случае и не снизить интереса к рассказу и получить при чтении удовольствие. Именно это нечто, а не увлечение самой фабулой побуждало Мартина написать рассказ. Он всегда черпал свои сюжеты из великого космоса. Вдохновившись, он начинал обдумывать точное местонахождение во времени и пространстве тех событий и подробности тех характеров, которые должны были стать выразителями мировой идеи. Он решил озаглавить свой рассказ «Запоздалый»; объем его, как ему казалось, не должен был превышать шестидесяти тысяч слов, а это пустяк для него, с его изумительной творческой мощью. В этот день он принялся за работу с радостным сознанием, что он в совершенстве овладел пером. Он уже не был неопытным рабочим, который боится неловким ударом молота испортить свою работу. Долгие месяцы упорного прилежания и напряженного труда дали свои плоды. Он уже мог уверенно, в полной мере осветить тему, за которую взялся: шел час за часом, а он все писал и никогда еще так ясно не ощущал подобного всеобъемлющего, безграничного понимания жизни и всех ее проявлений. В рассказе «Запоздалый» он хотел правдиво отразить жизнь реальных людей и реальные события, но вместе с тем, — Мартин это сознавал, — затронуть великие жизненные вопросы, касающиеся всех эпох, всех мест, всех времен и народов. И все благодаря Герберту Спенсеру, подумал Мартин, подняв голову и откинувшись на спинку стула. Да, благодаря Герберту Спенсеру и эволюции — этому ключу к пониманию жизни, который Спенсер дал ему, Мартину, в руки.
