— Смотри, чтобы твоя жирная задница прочно сидела на этом стуле, Гарри. И еще — смотри на часы!
Молниеносным движением он опрокинул чернильный прибор, и по столу начало растекаться черно-красное пятно.
Дент испуганно и сердито отодвинулся вместе со стулом:
— Какого черта…
— Вытри чернила поаккуратней, Гарри. Помнишь, в каком порядке содержал свой стол старик Риджби? Ну, и ты держи его в порядке, а то сорока лет тут не просидишь — выкинут.
Он шел через зал — центр всеобщего внимания — и ощущал себя знаменитостью. Да он и есть знаменитость! Они теперь надолго запомнят Арта Слоуна! Бешеная радость переполняла его, пока он шагал по коридору. В дверях он последний раз затянулся и растер сигарету каблуком на верхней ступеньке. И в завершение всего плюнул.
День начинал клониться к вечеру. Красное солнце лениво замерло между двумя грядами тяжелых туч, и Мартин-Плейс купалась в золотом свете. Один луч скользнул сквозь высокое янтарное окно и заиграл на крышках столов, на клавишах пишущих машинок, на золоченых прутьях клетки кассира, на полированном граните колонн.
Дэнни поглядел на часы. Еще полчаса. Он вновь принялся рассеянно складывать цифры — теперь ему так же не удавалось сосредоточиться, как и убедить себя, что все еще изменится и он продолжит с того места, где остановился. Но где он остановился? Не было никакой определенной точки — просто постепенно накапливались разрозненные впечатления, оставляя тошнотворное ощущение бесцельности и бесполезности любого усилия. С того достопамятного дня, когда ушел Слоун, атмосфера в «Национальном страховании» все ухудшалась. Он правильно сделал, что ушел сам, думал Дэнни, его все равно уволили бы одним из первых. «Режим экономии» — вот как это было названо. Но и оставшимся продолжало грозить увольнение.
Ноги Дэнни затекли — он вытянул их под столом и огляделся. В зале было тихо. И не только потому, что теперь тут работало меньше людей, но и из-за этой вечной угрозы. Он никак не мог свыкнуться с этим вездесущим, всепроникающим страхом. Страх просачивался из города и прятался под столами, по углам, а главное — в молчании. Зарождался он и внутри этих стен, в кабинетах администрации, еще более недоступных и зловеще-таинственных, чем прежде. Он окутывал его душу промозглым туманом, и из этого ощущения возникли слова:
Из «Лунного пейзажа». Какой-то редактор сделал приписку к печатному бланку с отказом: «Попробуйте писать на менее мрачные темы. По нашему мнению, сейчас требуется оптимизм».
Он разглядывал кляксу на своей промокашке. «Национальное страхование» съежилось до размеров письменного стола, чернильницы, ручки, линейки, стопки промокательной бумаги и нескольких счетных книг. Сознание, что тебе ничего не грозит, перерастало в убеждение, что ты находишься под опекой тупой и злой силы и все больше и больше начинаешь покоряться ее требованиям. Господи, какая духота! Просто дышать нечем. Он взял ручку и начал медленно вертеть ее в пальцах, не в силах отделить себя от решений, уже принятых в высших сферах «Национального страхования», и тех, которые еще будут приняты. Решений, никому не известных. Как и его будущее. Всю свою жизнь он стремился обрести гармонию мысли и действий, ощущение единства с той работой, которую он выполняет. И вот теперь его работа свелась вот к этой книге на столе перед ним. Даже само здание, казалось, обособилось от всего мира, стало центром секретных махинаций за закрытыми дверями.
Неожиданно рядом раздался голос:
— Вам платят не за то, чтобы вы мечтали в рабочие часы. Давай, давай не ленись! — Салливен, усевшись на угол стола, продолжал с иронической прямолинейностью: — Ну как, приятно иметь верную работку?
Уклоняясь от ответа, Дэнни сказал:
— Что это ты? Разве твоя работа так уж ненадежна?
Их отношения приняли характер сдержанной вражды, словно они заключили договор о ненападении, и это была первая попытка сближения, предпринятая с того дня, как Томми учил его «специализироваться».
— Ненадежная? — Томми испустил глухой смешок. — Я могу сохранять ее хоть до скончания века. Им-то что? Я ведь получаю только комиссионные.
— Но разве ты не говоришь клиентам, что тебя уволят, если ты не сумеешь продать полиса?
Губы Томми искривились.
— Этот номер больше не проходит. Мне очень неприятно это говорить, но ты, оказывается, злопамятный! — Он наклонился поближе. — А вот не поделишься ли ты с нами сведениями относительно взысканий по закладным? Ты что-нибудь слышал?
— То же, что и все. Ты спрашивал Росса?
— «Лучше обратитесь к мистеру Льюкасу, — говорит он. — А мне известно не больше, чем вам!» У меня от бухгалтеров родимчик делается. Всегда стараются спихнуть ответственность на кого-нибудь другого. А уж к Льюкасу я не обращусь ни за какие коврижки. У меня от одного его вида мурашки по коже бегают.
— Ну, а почему бы тебе не поговорить с Рокуэллом?