— Мне неизвестно, Дэнни, почему в высших сферах вашей компании был приняты такие страшные решения, — сказал он, — почему аннулируются просроченные полисы и люди лишаются работы. Возможно, им так же мало нравится принимать подобные решения, как вам наблюдать претворение этих решений в жизнь. Но таково общее положение дел. И уж во всяком случае, вас лично ни в чем винить нельзя. Однако вам самому, возможно, удалось бы найти иной путь, если бы право решать принадлежало вам. Подумайте об этом. Вы еще могли бы стать орудием искупления прошлых несправедливостей.
— Не сомневаюсь, что я мог бы стать орудием, — сказал Дэнни. — И я твердо убежден, что остальное решалось бы за меня.
— О, но вы забегаете слишком далеко вперед, выдумываете трудности до того, как с ними столкнулись. Вы еще слишком молоды и неопытны, чтобы судить, как именно вы сочтете нужным поступить в будущем. Но одно я могу сказать твердо: находясь в постоянном соприкосновении со злом, вы вовсе не обязательно являетесь частью этого зла. Таков удел всех. Но если вы научитесь в своих затруднениях искать помощи у бога, научитесь уповать на него, то не ошибетесь и не согрешите. Он ваша защита от мира, и ваше возвращение в лоно церкви докажет это. Оно избавит вас от вечного самокопания, от тягостного блуждания во мраке.
Дэнни закрыл глаза. В этом же самом мраке закружился немыслимый и правдоподобный кошмар — он вздрогнул. Открыв глаза, он увидел, что священник спокойно продолжает курить. Вот она, самая сущность этого человека: апробированный союз с жизнью, неизменное убеждение в собственной правоте — абсолютно неприступная оборонительная позиция. Он был вроде официальной гарантии твоей безопасности, оставалось только подписать. Вот здесь, на пунктирной линии…
Он глядел на невозмутимое лицо этого человека, который пришел навязать ему все тот же компромисс, на который его толкала мать, и вдруг почувствовал — как утром на службе, — что в его распоряжение предлагают колоссальную силу. Отвернуться от нее значило перешагнуть черту, за которой лежит страна обездоленных и безгласных.
— Ну, Дэнни, что вы скажете? «Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться?»
И улыбка. Эту улыбку он должен был победить. Она обманывала его, льстила ему, пыталась усмирить его гнев, образумить. Она совершенно ясно говорила: «Вот видишь, есть же выход». А выхода не было. Улыбка окружала его со всех сторон, смыкалась над ним — дар современных волхвов, — и его пальцы, побелев, стиснули ручки кресла. Он встал и отошел к камину. Ему казалось, что его мироощущение вышло на бой с таким мощным строем мыслей, что он вот-вот будет отброшен назад в кресло и смирится в тупой покорности. Тупо покорится всем россам, всем льюкасам, всем рокуэллам, всем рейди, бескрылым надеждам отца и тщеславным мечтам матери. Укрытый от всех тревог в объятиях Иисуса и «Национального страхования», подумал он в отчаянии. Его руки дрожали. Неожиданно он сказал:
— Мне этого не нужно! Мне не нужны ваши защита и ваши оправдания мира, в который я не верю! Бог принадлежит «Национальному страхованию»… — Он вдруг умолк и пожал плечами. — А если бы не принадлежал, они его закрыли бы, и вы тоже остались бы без работы.
Священник вскочил. Его лицо покраснело. Он давно привык всюду встречать только почтительность, и подобное оскорбление было для него невыносимо. Но он не повысил голоса, а только сказал с презрительным пренебрежением:
— Не смейте говорить со мной так, святотатец! У вас не будет никого — ни бога, ни людей. Идите своей дорогой, которая ведет вас прямо в ад. И приведет, попомните мои слова.
— Быть может, мой ад будет лучше вашего рая.
— Я не желаю вас больше слушать. Мне только жаль ваших родителей.
То, что произошло между ними, было неизбежно, и Дэнни сказал:
— Мне тоже жаль моих родителей, но по другой причине. И я тоже наслушался достаточно.
Мать так и не пришла к нему, и поэтому через некоторое время он сам спустился в кухню поговорить с ней.
Она поглядела на него — на чужого — тусклым взглядом. Он противопоставил себя ей и мнению тех, кто старше и лучше его. Упрямый дурак. Внезапно ее захлестнула волна тупого отчаяния. Тяжело опустив руки, она сказала:
— Ну, и что же ты будешь делать?
— Искать другую работу. Мне очень жаль, но иначе я не могу.
— Ты так и останешься никем, — резко сказала она. — Мне стыдно, что я просила преподобного Рейди поговорить с тобой. Ну что ж, ты посеял — тебе и жать. Что подумает твой отец? — добавила она злобно.
— Что меня уволили.
— Но разговаривать с ним ты будешь сам. Я ему ничего не скажу. Ты всю жизнь будешь жалеть об этом. И так уже хуже некуда.
— Я пока постараюсь не допускать самого худшего.
Это обещание, отзвук все тех же раздирающих его противоречий пробудили в ней бессильную тоску, и она пожала плечами.
— Больше я ничего не скажу.
Но и он больше ничего не хотел говорить.
Как всегда, когда он зашел, Морин была уже готова. По дороге она сказала;