В обеденный перерыв Дэнни ушел в Сады. Он лежал на траве и смотрел в небо сквозь кружево листвы и веток. Его ждало блестящее будущее — случай, который выпадает раз в жизни. В новой эре он будет новым человеком, который будет говорить голосом Рокуэлла и будет выписывать тот же самый чек, веря, что чек этот всегда будет покрыт. Он унаследует прошлое и свято повторит его — воздвигнет себе трон в башне из слоновой кости и, как Рокуэлл, будет воображать себя королем, осыпающим милостями благодарную страну. За законную прибыль. Так можно ли вложить в это жар убеждений, незыблемую веру? Какие шансы будут у него против более законного претендента на трон — против Мервина Льюкаса? Он заложил руки за голову и представил себе, как пробирается через укрепления Льюкаса, громоздит интригу на интригу, мстит за Рокуэлла. «Скользкий делец по фамилии О’Рурк». Пола это знала. Касвел был прав. Дэнни выругался тихо и злобно. Нет, он не Льюкас. И не Рокуэлл. Он — нуль. Полный и абсолютный нуль.
Дэнни долго лежал под деревом, а потом бродил по дорожкам и вернулся в «Национальное страхование» только за несколько минут до пяти. Он прямо поднялся на верхний этаж.
Мисс Стайлс собиралась уходить.
— Нет, он не занят, — сказала она. — Но ведь уже поздно!
Дэнни постучал и вошел.
Управляющий молча ждал. Вот будущее, думал он мрачно. Все, что от него осталось. И пять лет, чтобы облечь его в какую-то реальную форму, созвучную с прошлым, вдохнуть в него прежние стремления, которые должны воскреснуть и победить.
Дэнни стоял рядом со столом с чернильным прибором. Он посмотрел на Рокуэлла, увидел на его лице знаки судьбы, которая могла ожидать и его самого, и сказал:
— Я не могу принять вашего предложения, мистер Рокуэлл.
По лицу Рокуэлла скользнула гневная тень.
— Вы упрямый глупец, О’Рурк. Вы приносите себя в жертву нынешним временам. Судьба мученика. Нелепость. — Он откинулся в кресле. — Я думал, у вас достанет характера хотя бы попытаться.
Дэнни покраснел.
— У меня достало характера не пытаться!
Он стоял и молчал. Потом пожал плечами, потому что бесполезность каких-либо объяснений стала слишком очевидной, а сознание, что он для этого мира — странная аномалия, уничтожило всякое желание вернуться в него.
— Я благодарен вам за ваше предложение, мистер Рокуэлл. Я не имел права рассчитывать ни на что подобное. Но для меня принять его — значило бы внести депозит в пиратский банк. Я предпочту вообще не вносить депозита. Я не финансист, — сказал он. — Я скроен из другого материала. (В нем все угасло, он устал и стремился только скорее окончить этот разговор.) Если я вам больше не нужен, я хотел бы уйти.
Рокуэлл кивнул.
— Вы выбрали. Я думаю, что вы пожалеете о таком выборе, но это уже ваше дело, — его суровый тон маскировал разочарование, которое ему хотелось скрыть. Он взглянул на стол. — Ах, да! Это письмо. Оставьте его у меня. Назовем это поддержанием доброго имени фирмы в узколичном смысле, конечно. — Он протянул через стол руку. — Прощайте… И желаю вам удачи. Завтра я объясню, почему вас нет. Но то, что я скажу, не будет правдой, не так ли?
— О правде вы могли бы написать книгу, — ответил Дэнни. — Может быть, я сам ее напишу.
Вниз он пошел по лестнице. Его шаги гулко отдавались в лестничной клетке — отголоски пустоты внутри него. В зале бухгалтерии уже никого не было, и, проходя мимо, Дэнни заглянул в дверь — проведенные здесь никчемные годы сковали его ноги свинцом. Он уйдет, а эти годы останутся — несколько записей в нескольких книгах. Стеклянная дверь бесшумно подалась под его рукой, и, вскинув на плечи ношу своей неприкаянности, он перешел через Мартин-Плейс. Он оглянулся только один раз. Флаг над парапетом бессильно обвис, и на мгновение Дэнни застыл, созерцая судьбу былой мечты, — он словно склонял голову перед гробом своей веры. А потом повернулся и ушел.
