— Да, конечно, — Рокуэлл переложил лист бумаги на столе и словно без всякой задней мысли прибавил: — Оказывается, вы переехали, Джо.
Внезапно в глазах перед ним вспыхнул огонь. Это был не простой гнев, а жгучая ненависть, словно взорвавшая обращенное к нему лицо и зазубрившая обычно мягкий голос.
— Разве это касается вас или еще кого-нибудь здесь? Даже если бы я переменил не только адрес, но и фамилию? У вас нет власти над моей частной жизнью никакой!
— Разумеется, — возразил Рокуэлл в свою очередь, начиная сердиться, — за исключением тех случаев, когда ваша частная жизнь непосредственно влияет на, то, как вы исполняете свои обязанности. Однако принято, чтобы служащий сообщал в учреждение о переезде, и я утверждаю, что тут нет никакого вмешательства в вашу частную жизнь!
— А я утверждаю обратное! Если вы или кто-нибудь другой получает возможность найти меня вне стен этого здания, это уже ничем не оправданное посягательство на мою свободу. Значит, теперь, уходя отсюда, я буду знать, что моя частная жизнь окажется под угрозой, если я не приму мер. И я приму эти меры! Прослужив тут сорок девять лет, полагаю, я имею право обойтись без обычного предупреждения за неделю? Вы меня поняли? С завтрашнего дня здесь обо мне ничего не будет известно.
Риджби встал, и Рокуэлл сказал поспешно:
— Погодите немного, Джо, не уходите! Я должен вам кое-что сообщить… Кое-что важное.
— Если это касается прибавки к пенсии, то забудьте о ней, — сказал Риджби, — и о золотых часах с цепочкой.
— Нет, это совсем другое. Мне очень жаль, что вы уходите с такой ненавистью. Это может озлобить вас до конца жизни. Не стоит так рисковать… — он замолчал, боясь того действия, которое должны были произвести его слова, но потом докончил, — тем более что вы собираетесь жениться.
Рокуэлл был готов к определенной реакции — к растерянности, гневу, даже к попытке все отрицать, — но не к перемене, сразу превратившей Риджби в дряхлого старика, разбитого, уничтоженного почти физически.
— Сядьте, Джо, — сказал он, испуганно вскакивая.
Риджби упал в кресло и закрыл глаза. Он чувствовал только мертвенный холод. Когда он открыл глаза, то лишь для того, чтобы увидеть мертвенно-холодный мир. Комнату заполнял непонятный сумрак, в котором он пытался обрести призрак самого себя, словно призрак мертвеца. И Риджби начал раскачиваться, как будто оплакивая погибшую душу.
Наклонившись над ним, Рокуэлл сказал:
— Вызвать доктора, Джо?
Этот вопрос, казалось, вернул ему частицу рассудка, и он медленно покачал головой. Достаточно чуткий, чтобы понять, что человек перед ним услышал разоблачение тайны, которую пытался сохранить ценой самых невероятных усилий, Рокуэлл ждал. Он мысленно проклинал Моргана и глубоко жалел Риджби, а когда тот как будто немного опомнился, сказал:
— Для вас это было большим потрясением. Мне очень жаль. Я узнал об этом только сегодня утром от одного моего знакомого. Оказывается, он давно ведет дела миссис Саймонсен и, несомненно, почувствовал к вам ревнивую неприязнь. А так как было неизвестно, кто вы такой и чем занимаетесь, он высматривал и разнюхивал, пока не докопался до правды.
Риджби кивнул, и Рокуэлл с облегчением продолжал:
— Конечно, у нас у всех есть свои причуды, но вы, пожалуй, зашли чуть дальше, чем позволяло благоразумие. Возможно, вас удивит, что я имею удовольствие быть знакомым с дамой, о которой идет речь, и, право же, я уверен, что на ее отношение к вам это никак не повлияет. Она, во всяком случае, не страдает снобизмом в отличие от человека, сообщившего мне эти сведения. Я думаю, все дело в том, что она его терпеть не может. Он, несомненно, попытается опорочить вас в ее глазах, но я смело берусь предсказать, что его ждет неудача. Я добился от него обещания отложить разговор с миссис Саймонсен на два-три дня — я хотел дать вам возможность самому рассказать ей все. Скажите ей правду, Джо, — уговаривал он, — и вы убедитесь, что так будет лучше во всех отношениях. Я знаю, этот человек постарается представить вас аферистом. Но я знаю также, что у него ничего не выйдет. — И он убежденно заключил: — Вы это тоже знаете!
Риджби слушал. Он слушал описание счастливого финала: старший брат помогает все уладить. Назойливый голос отодвигался, уходил вдаль, словно слабое затихающее эхо, и Риджби стал слушать голоса внутри себя: тоскливую однообразную ноту прошлого, тихие переливы утраченного будущего, песню сирен, завлекшую его в эти тиски. И он молчал — довольно было этих внутренних голосов.
А в уши ему барабанил голос здравого смысла, обещающий компромисс. Как сказал Рокуэлл, Эдит поймет. Он может откровенно объяснить ей свое положение, и она простит. Если ей вообще нужно будет что-то прощать.
Голос насмешливой злобы обрушивал на него лживые обвинения в мошенничестве, и он весь сжался: так извращены были мотивы его поведения.
Голос трезвого факта ревел, что Эдит захочет узнать, сколько у него денег и надолго ли их хватит, если они будут жить, как он намеревался.
