совсем другого Леонтьева – Валерия, а вовсе не Константина! И их брак
расстроился… Тем не менее этот случай все-таки подействовал на меня, и я
навсегда запомнила это имя, -- даже сходила в библиотеку, чтобы «почитать
Леонтьева»…
Леонтьев является автором самых парадоксальных суждений о русской
литературе XIX века. Он ставил графа Вронского выше Толстого, а Чичикова –
выше Гоголя. И именно Леонтьеву принадлежит, пожалуй, самое меткое
определение эстетизма, в соответствии с которым «подлинный эстетик при
демократии должен быть немного за деспотизм, а в период деспотизма – за
демократию…» Сам он тоже полностью соответствовал этому определению, последовательно выступая за деспотизм вопреки господствовавшему в его
время общественному мнению, что в целом и предопределило его не слишком
счастливую творческую судьбу при жизни, а также долгие годы забвения после
смерти. Кроме того, своим непостоянством он довел до помешательства
собственную жену, а закончил свои дни, постригшись в монахи…
Мне почему-то больше всего запомнился факт биографии Леонтьева, связанный с Тургеневым, горячим поклонником творчества которого Леонтьев
был в молодости. Не помню уж, как они там оказались вместе, но однажды
Тургенев, стоя рядом с Леонтьевым на одном из швейцарских холмов, вдруг
обмолвился о видневшихся вдали аккуратных двухэтажных домиках как о чем-то
идеальном, к чему неплохо бы стремиться и России. На что молодой поклонник
Тургенева отреагировал совершенно неожиданно: «Вы действительно видите в
этом пошлом мещанском однообразии идеал? Ну тогда я больше не желаю
67
больше с вами иметь ничего общего!» Точно я не помню, но смысл восклицания
Леонтьева был именно таков. И с этого момента Леонтьев, и вправду, вроде бы
оборвал все отношения с Тургеневым. Я хорошо запомнила эту сцену, потому
что в ней ярче всего запечатлелась самая суть личности Леонтьева, который
навсегда останется в истории русской литературы одиноким героем, отважно
бросившим вызов чуть ли не всей мировой пошлости…
Я не знаю, как сложилась судьба того моего знакомого, фанатичного
поклонника Леонтьева – как-то так получилось, что я давно уже ничего о нем не
слышала. Но я прекрасно себе представляю, на чьей стороне, например, должны
были бы быть его симпатии сегодня в этой тотальной схватке с мировым
терроризмом. Очень хорошо себе представляю! Облаченный в живописный
белый наряд арабский шейх и ненавистный Леонтьеву человек в пиджаке,
«средний евро-американец как идеал и орудие всемирного разрушения»!
Леонтьев фактически не оставляет своим поклонникам выбора!.. И обрекает на
поражение!
Что касается меня, то, должна признаться, меня слегка смущает подобная
предопределенность и простота выбора. Красота, по-моему, по своей природе все
же менее уловима. Лично я, например, совсем не уверена, что рациональный
европейский пиджак эстетически сильно уступает наряду арабского шейха, и
даже наряд какого-нибудь казака с живописной шашкой не кажется мне сейчас
эстетичнее практичной формы спецназовца или же десантника. Более того, казак
в своих брюках с лампасами сегодня представляется мне фигурой опереточной и
в чем-то даже уродливой. То же самое в некотором смысле относится и к
современным поклонникам Леонтьева, чьи вкусы выглядят сегодня чересчур
архаичными и, я бы даже сказала, литературными.
Помню, когда-то давно я смотрела фильм Херцога, в котором американские
нефтедобытчики натыкаются на упорное сопротивление австралийских
аборигенов из-за того, что вновь открытое ими месторождение нефти оказалось
на месте, куда, по мнению аборигенов, «приходят помечтать зеленые муравьи».
В тот момент, когда я смотрела этот фильм, мои симпатии были полностью на
стороне аборигенов, которые казались мне чуть ли не олицетворением природы, гибнущей под натиском человеческой цивилизации. Но позднее, хорошенько
поразмыслив, я постепенно пришла к выводу, что все это -- не более чем
романтический штамп. На самом деле американские нефтедобытчики в своем
стремлении добывать себе средства к существованию -- пусть даже в виде нефти,
-- пожалуй, гораздо ближе к тем же муравьям, да и вообще, к природе, чем
аборигены. Представления же аборигенов о мире куда более надуманные, неестественные и даже декадентские, поэтому их обреченность на вымирание
вполне закономерна. Примерно то же самое можно было бы сказать и о причинах
поражения американских индейцев или же гибели цивилизации ацтеков, о
которых было так много уже написано всевозможных слащавых книг. В
животном мире есть сила и красота, но нет шаманов, колдунов и литературы! И в
