детстве, получив плохую оценку в школе, я часто понуро тащилась домой, где
меня ждало неизбежное наказание. В такие мгновения мне порой даже хотелось, чтобы на меня вдруг случайно наехал автобус или же троллейбус, но не по-
настоящему, а как бы понарошку, во всяком случае, не до конца, не насмерть, и
главным образом потому, что мне было очень интересно посмотреть, как там все
будут после по мне горевать и плакать, и как я всем таким образом досажу, особенно родителям, за то, что они меня постоянно достают с этими отметками.
Вот нечто подобное, по-моему, и должен испытывать эмигрант, которому
удается для всех, кто его знал, вдруг как бы умереть и при этом со стороны
понаблюдать, как они там без него. Стоит ли говорить, что большинство
эмигрантов в результате этого эксперимента над собственной жизнью постигает
ужасное разочарование, ведь окружающие, как правило, и не думают ни о ком
особенно горевать, даже о покойниках. Только покойники об этом уже никогда
не узнают, а вот те, кто решился на подобный фокус, имеют возможность в этом
убедиться на собственной шкуре, так что им, на мой взгляд, потом умирать по-
настоящему вдвойне тяжелее. Вот поэтому мне всегда было ужасно жалко
эмигрантов! И моих школьных подруг, растворившихся в этом безумном
Париже, тоже! Большинству смерть сулит самые радужные перспективы и массу
удовольствия от сознания, как все вокруг по ним будут рыдать и сокрушаться, а
124
эмигрантам от смерти, в сущности, нечего и ждать: она у них, если так можно
выразиться, уже позади, полностью отрепетирована.
Помню, еще в девяносто первом году, когда я впервые приехала в Париж, я
встретила там одного жирного и полностью заросшего густой курчавой бородой
писателя, который принадлежал к последней, так называемой "третьей", волне
эмиграции. Так вот, этот писатель буквально трясся всем своим жирным телом и
едва не топал ногами от злобы, стоило ему хотя бы издали заметить своих
бывших соотечественников. Он даже запретил переиздавать свои книги в России
и вообще упоминать собственное имя в печати. Но все напрасно! Его бывшие
сограждане всем скопом нахлынули в Париж, и теперь он вынужден был
постоянно натыкаться на знакомых, родственников и друзей, которым он так
хотел досадить своим исчезновением, наподобие того, как я в далеком детстве
тайно желала попасть под троллейбус или же автобус, чтобы досадить папаше и
мамаше.
Вообще, я думаю, что не только непосредственно окружающий человека мир
достаточно просто устроен -- и я, кажется, уже об этом писала, -- но так же и все
то, что принято называть громким словом "Вечность", то есть и мир
потусторонний, при желании не так уж и сложно понять. Для этого достаточно
самой минимальной сообразительности и наблюдательности. Например, наблюдая за поведением этого моего парижского знакомого, довольно просто
смоделировать поведение самоубийц, если бы их кто-нибудь когда-либо вдруг
решил воскресить, желая, к примеру, воплотить в жизнь прозрения Николая
Федоровича Федорова о научном воскрешении предков. Начав клонирование, человечество, кстати, уже вплотную приблизилось к решению этой проблемы.
Причем я почти не сомневаюсь, что писатели, наряду с кинозвездами, окажутся в
числе первых, кого благодарные потомки пожелают видеть рядом с собой.
Другое дело - кого именно и в какой очередности! Это, видимо, будет зависеть от
сложившейся к тому моменту конъюнктуры. Если бы воскрешение проводилось
во времена расцвета сюрреализма, то наверняка настаивали бы на воскрешении в
первую очередь личностей, вроде Сада, Лотреамона или Гойи; в наши дни, скорее всего, предпочтение было бы отдано Борхесу... Впрочем, если подобные
вопросы будут решаться на референдуме, то самыми первыми могут воскреснуть
Донцова, Кристи и Митчелл. При этом возможны и парадоксальные ситуации, когда жители России через сотню лет пожелают видеть во плоти Франсуазу
Саган, которая и сегодня-то, при жизни, у себя на родине во Франции уже почти
забыта. Очнувшись от долгого сна, она в первый момент даже не поймет, на
каком языке вокруг нее говорят все эти радостные и улыбающиеся люди. А если
этот референдум будет к тому же еще и тайным, то лично я бы не удивилась, если бы кандидатура Пушкина на подобных выборах вообще с треском
провалилась, так как у нас его уже давно никто не любит и не читает, а во всем
остальном мире практически никто и не знает... Так вот, возвращаясь к теме
самоубийц: я очень хорошо себе представляю, как какой-нибудь там Добычин
или же Мисима будут недовольно брыкать ногами и выворачиваться, когда
благодарные потомки будут доставать их из огромной пробирки специальными
гигантскими заранее продезинфицированными щипцами. А вот мой парижский
знакомый, если очередь вдруг когда-нибудь дойдет и до него, наоборот, скорее
