Мама расчувствовалась и прикусила губу, чтобы не расплакаться. Я легонько приобняла ее одной рукой за плечи, хотя у самой глаза были на мокром месте. Гордей — такой хороший, светлый мальчишка. Как представлю, что он тогда пережил... Сперва предал самый близкий и родной на свете человек, потом оказался на попечении незнакомой женщины, потом заболел и угодил в больницу, один одинешенек...
— И он его забрал?.. — почему-то шепотом спросила я.
Вообще, вопрос можно было не задавать, ведь ответ я уже знала. Ответ сейчас уже видел десятый сон в своей детской. Но мне было важно услышать.
— В тот же день, — мама кивнула. — Все отменил и помчался с Сашей в ту районную больничку. На него еще друзья орали — какие-то важные встречи у них в тот день были. Но Кирилл Олегович, он такой, — она улыбнулась с такой теплотой, словно говорила о собственном сыне. — Он если что решил или пообещал, его ничего на свете уже не остановит. Вот так вот. Перевел Гордея, конечно, сразу в Москву, а той областной больничке оборудования импортного накупил, бешеные деньги потратил. А потом Гордея сюда привез.
Да уж. Мне точно было, над чем подумать после всего услышанного. А Громов за один вечер сделался вдруг в сотню раз человечнее, чем был еще пару дней назад, и, откровенно говоря, я не знала, хорошо это или плохо. Думать о нем как о беспринципном бандите — сволочи и убийце — было куда легче, чем как о мужчине; как о Кирилле Олеговиче, который бросился к своему сыну, которого не хотел и толком не знал — как я поняла из рассказа мамы.
И как о мужчине, который пообещал мне помочь. Который сказал мне: «
Мне никогда в жизни никто таких вещей не говорил.
Ну вот. А еще обвиняла маму в сентиментальности. Я поспешно смахнула слезу со щеки и шмыгнула носом. Очень длинный день, я просто устала. Вот и расчувствовалась. Нужно отдохнуть, а к утру все пройдет.
И я перестану думать о Громове как о Кирилле. Как о человеке. Как о мужчине.
Совершенно точно перестану.
***
Утром на следующий день радостный Гордей сообщил мне, что у него сегодня был день рождения. Целых восемь лет! Он ураганом ворвался рано утром на кухню: мы втроем — мама, я и кухарка Оксана Федоровна как раз пили в тишине чай.
— Я с шести утра уже не сплю! — сообщил нам довольный жизнью Гордей, шлепая босыми ногами по холодному кафельному полу.
Времени было как раз без десяти семь.
Для меня его день рождения стал, разумеется, полным сюрпризом, а вот мама и Оксана Федоровна оказались более подготовленными. Они расцеловали именника и пообещали вечером подарки.
— А торт? — у Гордея глаза горели как два прожектора пожарной машины. — Торт со свечками же будет, да?
— Торт? Какой торт? — притворно удивилась Оксана Фёдоровна и развела руками. — Ни про какой торт я не слышала.
— Я Наполеон хочу! — Гордей уже приготовился обижаться. — Большущий! И свечки! — и высказав свои пожелания, он умчался с кухни.
А у меня из головы все не шел вчерашний рассказ мамы. И я чувствовала, как сегодня смотрела на пацана уже совсем другими глазами — поскольку знала теперь его полную историю.
Вчера я забыла спросить у Громова, во сколько адвокат поедет к ментам знакомиться с материалами моего уголовного дела.
Естественно, мне не терпелось узнать подробности ознакомления, поэтому я прошла через коридор в гостиную, намереваясь поймать Громова, когда он спустится вниз, и уточнить у него приблизительное время, после которого уже можно будет звонить Эдуарду Денисовичу.
Но вместо разговора с Громовым я застала скандал. Вернее сказать, истерику Гордея, которая началась еще на втором этаже, поэтому первую часть я пропустила. Но очень хорошо услышала вторую часть, потому что пацан ругался с отцом, пока они спускались по лестнице.
— Пап, ты обещал! Ты обещал мне! — срывающимся голосом укорял отца Гордей. Он не плакал, но совершенно точно был близок и к отчаянию, и к слезам. — Ты сказал, что в мой день рождения мы поедем гулять в Москву, и ты не будешь работать, и вообще будешь только со мной! Ты обещал!
— Гордей, обстоятельства изменились... — Громов пытался говорить с сыном пока еще спокойным голосом, но в нем уже угадывались очевидные нотки недовольства и раздражения.
— Ты мне соврал! — Гордей остановился в самом низу лестницы и задрал голову, чтобы посмотреть на отца. — Ты мне обещал! Ты мне дал слово! Получается, ты трепло! Ненавижу тебя! — и он толкнул Громова в живот изо всех сил, которые у него только были, стиснул кулачки, развернулся и убежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки.
Громов проводил его взглядом, но ничего не сказал. Только сжал точно также кулаки, вздохнул, сгорбившись на мгновение, а потом повернулся и, наконец, увидел меня, вжавшуюся в стену на противоположном конце комнаты.
Брошенный в мою сторону взгляд не описать словами.