Я не вытерлась до конца, простынка промокла, было холодно — как когда у меня была температура 39,5 и родители обтирали меня водкой и не разрешали укрыться.
Чуть повыше живота, посередине, ужасно жгло и болело, но глаза уже закрывались.
«Я что-нибудь точно сделаю и все исправлю», — подумала я и отрубилась.
Так прошел последний мой, уже только наполовину детский день.
Самым моим любимым временем были те две секунды, когда я просыпалась и еще ничего не помнила. Горели ли фонари под снегопадом или майский рассвет, дуло из-под балкона или мокрел лоб от жары — не так важно.
Самым моим нелюбимым временем были те две секунды, в которые я зачем-то силилась вспомнить, кто я, а потом ругала себя за это.
«Маша, ну зачем ты вспомнила? Ну не помни ничего в следующий раз хотя бы на две секунды позже» — шипела на себя я.
В пятом классе началось оно. Я боялась стоять не спиной к стенке и вместе с этим хотела стоять подольше. Пашу я узнавала по жару сзади. Он хлопал меня по заднице, я по-дурацки смеялась, а потом пугалась, как будто чувствовала что-то неладное, неправильное.
Ева ничего не говорила, только брала меня под руку, и мы уходили. Я вертела головой, чтобы увидеть Пашу, но его в коридоре всегда и не было после этого.
Мама теперь разрешала каждый день самой идти домой. Ева провожала меня, а через полчаса мы созванивались по домашнему телефону. Я рассказывала о бабушке, о пианино, но никогда не говорила о Лесе: слишком выразительно Ева молчала и могла не понять. А терять Еву я не хотела.
Однажды в конце учебного года она вдруг сказала: «Знаешь что? Я научу тебя стервологии — как быть стервой. В сентябре расскажу»
Ева бросила трубку, а я думала: «Быть стервой — это как? Носить каблуки и цокать жвачкой на уроках?»
Сентября я ждала все три месяца. Открывала мамины журналы для женщин и смотрела статьи о том, как сбросить три килограмма за три дня. На картинках загорелые девушки (как я уже через несколько лет поняла, с загаром из солярия) втягивали живот и выпячивали попу.
В школе я поделилась с Евой открытиями, но та сказала: «Нет, сейчас покажу. Подожди»
Мимо меня традиционно прошел Паша и собрался что-то сказать, но Ева вдруг повысила голос и выпалила: «Рот свой будешь у стоматолога открывать!»
Это было первое долгое предложение у Евы за все шесть лет в школе, не между нами. Паша только уставился на нас, а потом развернулся и зашептался с друзьями.
На секретном листочке под диктовку Евы я записывала: «Один. Еще один гудок с твоей платформы и твой зубной состав тронется. Два. Чао, персик — дозревай! Три. Засохни, гербарий!»
Прозвенел звонок, я перебралась к Насте. Настя прошипела: «Подвинься, расселась!» Я глянула на Еву, та показала большой палец вверх, и я кое-как сказала: «Да, красотою мир ты не спасешь».
Паша откликнулся: «И похудеть пора!»
Настя встала и, забыв покачивать бедрами, как она всегда делала, улетела из класса.
Настя вернулась в класс, села рядом. Демонстративно поводила по губам оранжевым блеском, выпила воды из термоса с надписью «Keep calm and be cool». Но что-то в ней было не то. Я прислушалась и поняла.
От Насти пахло рвотой. Я заглянула к ней в глаза и увидела женщину — такую же, как и Настя, блондинку, только тридцати восьми лет, разведенную с крепким мужиком из-за его измены. Женщина таскала Настю по спортзалам вместо выполнения домашки, сажала на соковые детоксные диеты, водила ее на маникюр и говорила: «Будешь красивой — будешь всех их за рога водить»
Настя делала домашку по ночам, пила брокколевые соки, а после школы, через сорок минут, когда уже все одноклассники расходились, покупала в ларьке рядом три пачки читос и съедала на месте. Дома, пока женщина была на работе, Настя наклонялась к унитазу, представляла себя толстой и выкидывала из себя ненужные калории. Только сегодня случились мои поганые слова и тайна Насти открылась в школе.
Тут Настя поняла, что я все узнала. Не потому что я долго на нее пялилась, а потому что женщина внутри Насти разозлилась и закричала: «Закрывай, закрывай все! Никто не должен знать, какие секреты красоты у моей дочери!»
Настя попыталась рыкнуть на меня, но ее голос осип и чуть хрипел. Тогда она закрылась от меня очками с модными стеклами в виде космоса и больше не поворачивала голову в мою сторону.
Так оказалось, что у каждого что-то свербит.
