– Спасибо! Ты не представляешь, что ты для меня сделал! Я думал, что я труп, живой труп! А я жив, жив.
– Нет, Федя, не так! Опять не так! – Михеич нервно соскочил с кресла, но тут же упал обратно, ноги уже не слушались. – Ты пойми, почему был велик Вахтангов или Ермолова? Они каждый раз, стоя на сцене, не боялись живьем содрать с себя кожу и, разрывая грудную клетку и ломая ребра, доставали на всеобщее обозрение окровавленное сердце, а потом уползали зализывать раны. А наутро, превозмогая боль, опять сдирали с себя кожу.
Он тогда еще не знал, что это был последний урок Мастера.
Михеич умер ночью, во сне.
– Федор, ты готов? – к нему осторожно подошел режиссер.
– Да! – он улыбнулся и бодро вскочил. «Михеич! Для тебя! Я им покажу, как из двух слов спеть песню!»
И он спел! Он содрал с себя кожу и открыл сердце!
Съемочная группа громко аплодировала. Он удивил всех, хотя, казалось, это сделать практически невозможно.
– Федор, нет слов, – восхищенный режиссер пожал ему руку.
Он и сам это знал. Даже тогда, в начале 90-х, когда кино не было вообще, когда пустовали театры, на Степанова продолжали ходить. Под него писали сценарии, под него находились деньги, он был один из немногих, кто не утонул в мутных водах анархии.
На съемочной площадке замаячила неуклюжая фигура Мишки, и его охватил острый приступ разочарования и привычной уже злости.
– Федька, талант! – вместо приветствия восторгался продюсер. – У меня даже слов нет!
«Вот и помолчи!»
– Спасибо, – это уже прозвучало вслух.
Федор переодевался в гримерной, а Майский буравил его глазами.
– И чего ты уперся, объясни? Хорошая передача.
– Вот ты и иди, – зло отозвался Федор, застегивая рубашку.
– Может, объяснишь, что тебя не устраивает?
– Все! Какой-то прямой эфир. Кто вообще это придумал? Воспоминания, детство, юность… – не унимался он. – А я не хочу ничего вспоминать!!!
– Ты и не вспоминай, – спокойно произнес Михаил. – Пусть другие вспоминают. Я читал сценарий, там очередь выстроилась из желающих петь тебе дифирамбы. И потом, этот ваш бизнесмен банкет заказал. Неужели тебе, и правда, не интересно встретиться с однокашниками?
– Я тебе уже сказал, что не пойду! – Федор хлопнул дверью.
– Пойдешь, пойдешь, – барабаня пальцами по столу, отозвался в пустоту Михаил Мартынович Майский.
О продюсере Майском давно гуляли фантастические слухи. Говорили, что за ним стоят грязные деньги мафии, что он лично убивает своих конкурентов, что он спит с молодой женой министра К. и отбил любовницу у генерала В. Его преследовали кулуарные разговоры об огромных взятках и об отмывание денег, но ни разу обвинения, выдвинутые против него, не получали подтверждений.
Майский часто вспоминал тюрьму и ту страшную ночь, когда он наказал обидчика. От смерти и нового срока его спас местный авторитет Терентий. Он спас его тогда и помог потом, когда, отсидев, Майский вышел в никуда. Имущество конфисковали, старые друзья делали вид, что они с ним не знакомы. Мишка начал с нуля и сумел сориентироваться в призрачных сумерках зарождающегося капитализма. Его, как и прежде, тянуло к талантам.
Сегодня он известный, богатый, имеющий вес в обществе продюсер, которого все время обвиняют в связях с мафией, а он всего лишь платил по счетам и жил в ладу со своей совестью, следуя однажды заведенному правилу – не обижайся, не осуждай, не презирай, а просто позволь миру быть таким, какой он есть.
«Да, все это очень и очень странно», – продолжал размышлять Майский над поведением Федора, сидя в пустой гримерке.
С самого первого дня их знакомства Михаил боготворил Федора, но никогда не показывал вида. Федор был для него загадкой. Талантливый, умный, с неимоверным обаянием, самоуверенный, любимец женщин, баловень судьбы, божественный гений! Но… злобный, мстительный, неуверенный, несчастный… И это тоже Федор! Кто сказал, что гений не может быть злодеем? Может!
«Ангел с глазами дьявола», – так про себя называл его Мишка.
Он посидел еще минуту, улыбнулся, достал из кармана телефон и позвонил Крылову…
Федор сидел в машине, нервными рывками вытирая остатки грима. «Приперся! Все испортил! Нигде покоя нет! – он посмотрел в зеркало. – Кажется, все. Куда ехать? Домой? Нет! Там Катька, со своими вечными любовными страданиями и преданными глазами. – Ее покорность порой выводила его из себя, как бы он ни унижал ее, она все принимала с благодарностью. – Прям, мать Тереза! И все вокруг: какая жена – красавица, умница! Если бы они знали, во сколько обходится мне ее красота! Визажисты, массажисты и еще бог знает что, – он не жалел денег, просто по привычке брюзжал, ведь рядом с ним должны находиться только лучшие. – Если бы не ее жертвенность в глазах!
Даже мать, которая в штыки приняла невестку и продолжала ее гонять „как сидорову козу“, даже она тихонько, чтобы не услышала Катька, выговаривала:
– Да тебе на нее молиться надо!
И Мишка туда же! Подхалим! „Катенька, твой муж должен тебе памятник прижизненный поставить“. А та глазки в пол.
– Ну, что ты! Это такое счастье быть с ним рядом!
Рабыня Изаура! Красивая, умная, но не свободная!
