Мы можем ошибаться таким образом, поскольку то, что мы «воспринимаем», не происходит напрямую из физических органов чувств – здесь задействованы процессы высшего уровня. Таким образом, поначалу источник боли может показаться вам размытым, потому что вы совсем недавно заметили, как что-то вмешивается в поток ваших мыслей. После этого вы можете сказать только что-то вроде: «Я себя не очень хорошо чувствую, но не понимаю толком почему. Возможно, у меня начинает болеть голова. Или живот». Сходным образом, когда вы ложитесь спать, первое, что вы замечаете, это то, что начинаете зевать, или клевать носом, или делать много грамматических ошибок. В самом деле, ваши друзья могут подметить эти признаки раньше вас самих. Можно даже рассматривать это как свидетельство того, что у людей нет особенных способов распознавать собственные психические состояния – они используют те же методы, которыми определяют, как чувствуют себя окружающие.
Чарльз:Ну, это уж как-то слишком. Как и все остальные, я вполне способен оценивать свое поведение «объективно». Однако у меня даже есть способность (философы называют ее «привилегированный доступ») исследовать собственный разум «субъективно», так, как больше никто не может.
У нас определенно имеется этот привилегированный доступ, но не стоит его переоценивать. Подозреваю, что наш доступ к собственным мыслям предоставляет нам больше данных в количественном плане, но непохоже, чтобы он особенно приоткрывал завесу ментальных действий. В самом деле, наши исследования самих себя иногда настолько беспомощны, что друзья, бывает, имеют лучшее представление о том, как мы думаем.
Джоан:И все же одно несомненно: никто из друзей не может чувствовать мою боль. Уж к этому-то у меня есть привилегированный доступ.
Верно то, что нервы в вашем колене передают в мозг сигналы, которые никто из друзей уловить не может. Но примерно то же самое происходит, когда вы говорите с другом по телефону. «Привилегированный доступ» не предполагает никакого волшебства, это просто вопрос приватности – и какими бы приватными ни были эти каналы, вам все равно приходится использовать другие процессы, чтобы присвоить степень важности сигналам, которые мозг получает от колена. Именно поэтому Джоан может думать: «Это такая же боль, как я чувствовала прошлой зимой, когда мне не удавалось сразу снять лыжный ботинок?»
Джоан:Я даже не уверена, что это то же самое колено. Но разве тут не пропущено важное звено? Если ощущения – это просто сигналы, передающиеся по нервам, почему так сильна разница между сладким и соленым вкусами или между красным и синим цветами?
<p>9.6. Ощущение переживания опыта</p>Уильям Джеймс:Потрясающе, какой вред принесен психологии тем, что в самое ее основание поставлены кажущиеся невинными допущения, которые тем не менее содержат изъян… Представление о том, что ощущения, будучи самыми простыми явлениями, – это первое, что рассматривается в психологии, – вот одно из таких допущений. Единственное, что психология имеет право постулировать как основу, – это факт самого мышления, и именно мышление нужно первым делом рассматривать и анализировать. Если же затем будет доказано, что ощущения являются элементами мышления, мы ничего не потеряем и останемся в их отношении на тех же позициях, как если бы воспринимали их с самого начала как должное [Джеймс, 1890].
