– Я научилась у Габриэль, – пояснила Хетти, вставая с кровати. – Габриэль, та, что жила здесь после Сибил. Французка из Марселя. А в прошлом месяце она отплыла во Французскую Мексику с одним из своих посольских охранников. Вышла за него замуж, повезло. – Хетти завернулась в желтый шелковый халат; в тусклом свете масляной лампы он казался почти изысканным, несмотря на засаленный подол. – Отличная была баба, Габриэль. Донне-муа четыре шиллинга, милый. А лучше пять.
– С фунта сдача будет? – спросил Мэллори.
Хетти недовольно отсчитала ему пятнадцать шиллингов и исчезла в прихожей.
Отсутствовала она довольно долго: похоже, болтала с миссис домовладелицей. Мэллори лежал, вслушиваясь в звуки огромного города: перезвон колоколов, далекие пронзительные крики, хлопки, которые могли быть и выстрелами. Он был пьян, как бог, и его божественная сущность была преисполнена земного блаженства. Вскоре на сердце снова навалится тяжесть – удвоенная сегодняшним грехом, но сейчас он чувствовал себя свободным и легким, как перышко.
Хетти вернулась с проволочной корзинкой бутылок в одной руке и дымящейся сигаретой – в другой.
– Долго же ты, – заметил Мэллори.
– Небольшая заварушка внизу, – пожала плечами Хетти. – Какие-то хулиганы. – Она опустила корзинку на пол, вытащила одну из бутылок и кинула Мэллори. – Потрогай, какая холодная. Из подвала. Здорово, правда?
Разобравшись с хитроумной, из фарфора, пробки и проволоки затычкой, Мэллори жадно припал к бутылке. На стекле выступали рельефные буквы: «Ньюкаслский эль». Современная пивоварня, где вместо дедовских чанов – стальные цистерны размером с линейный корабль. Добротный, машинного производства напиток, никакого тебе жульничества с индейской ягодой.
Хетти легла на кровать прямо в халате, допила бутылку и открыла другую.
– Сними халат, – попросил Мэллори.
– А где шиллинг?
– Бери.
Хетти спрятала монету под матрас и улыбнулась.
– Хороший ты мужик, Недди. – Она сняла халат, швырнула его на прибитый к двери железный крючок, но промахнулась. – У меня сегодня хорошее настроение. Давай еще раз, а?
– Чуть погодя, – зевнул Мэллори.
У него слипались глаза, в затылке пульсировала боль. Сучий кот Веласко. Когда же это было? Сто лет назад. Последние сто лет он только и делал, что пил да пилился.
– Когда у тебя в последний раз была женщина, Нед? – спросила Хетти, не оставляя попыток гальванизировать уныло обвисший член Мэллори.
– Ну… Месяца два назад. Или три.
– И кто она была?
– Она была… – Это была канадская шлюха, но Мэллори внезапно остановился. – Почему ты спрашиваешь?
– Расскажи мне. Я люблю об этом слушать. Мне хочется знать, как это делают в приличном обществе.
– Я ничего об этом обществе не знаю. Да и ты, наверное, тоже.
Убедившись, что все ее старания ни к чему не приводят, Хетти сложила руки на груди, откинулась на изголовье кровати и чиркнула люцифером по шершавой штукатурке, закурила очередную папиросу и выпустила дым через ноздри – картина, на взгляд Мэллори, до крайности неприличная.
– Ты не думай, что я ничего не знаю, – начала она. – Я такое слышала, чего ты и представить себе не можешь, вот хоть поспорим.
– Не сомневаюсь, – вежливо согласился Мэллори и допил очередную бутылку.
– А ты знаешь, что старая леди Байрон порет своего муженька по голой заднице немецким хлыстом для верховой езды, а иначе у него не стоит? Мне рассказывал это один фараон, а ему рассказывал слуга из их дома.
– Да?
– Эта семейка Байронов, все они извращенцы и похабники. Теперь-то он старье с бордюром, этот самый ваш лорд Байрон, а в молодости он отодрал бы кого хочешь, хоть козу. Да что там козу – он и куст бы отодрал, приди ему в голову, что в том кусту лежит коза! И жена его ничуть не лучше. Она на стороне не трахается, но зато любит орудовать кнутом – заводится она так; вот у них и парочка получается – что один, что другой.
– Поразительно, – зевнул Мэллори. – А как их дочь?
Хетти ответила не сразу, лицо ее стало на удивление серьезным.
– Потрясная она баба, Ада. Самая мощная шлюха во всем Лондоне.
– Почему ты так говоришь?
– Она-то трахается, с кем только захочет, и никто даже заикнуться не смеет о том, что она вытворяет. Она поимела половину палаты лордов, и все они цепляются за ее юбки, как маленькие. Называют себя ее фаворитами и паладинами, и если хоть какой-нибудь из них нарушит клятву и посмеет проронить хоть словечко, остальные устраивают ему веселую жизнь. Все они крутятся вокруг нее, защищают ее, поклоняются ей, как паписты своей Мадонне.
Мэллори неопределенно хмыкнул. Со шлюхи спрос небольшой, но все равно, разве можно такое говорить? Он знал, что у леди Ады есть поклонники, но мысль о том, что она отдается мужчинам, что на математическом ложе королевы машин сопят, обливаются потом, кидают палки… нет, лучше об этом не думать. У него кружилась голова.
– Твоя осведомленность поразительна, Хетти, – пробормотал Мэллори. – Нет никаких сомнений, что ты весьма компетентна во всем, что касается твоей профессии, но…
Хетти оторвала от губ горлышко очередной бутылки и согнулась от хохота.
