Занавес разъехался, представив зрителям нечто вроде гостиничной столовой. Жареный гусь, роль которого исполняла карлица, бродил по сцене с кухонным ножом в руке и поминутно пытался зарезать кого-нибудь из обедающих. Олифант быстро потерял нить повествования, если таковая вообще имелась, в чём он сильно сомневался. Время от времени кто-либо из персонажей начинал швырять в окружающих бутафорскими кирпичами. Кинотропическое сопровождение состояло из грубых политических карикатур, не имевших ничего общего со сценическим действием.
Олифант искоса взглянул на сидящего рядом Мори – драгоценный цилиндр на коленях, лицо абсолютно бесстрастно. Аудитория буйно ревела, отзываясь, впрочем, не столько на суть фарса, в чём бы там она ни состояла, сколько на буйные, поразительно беспорядочные пляски коммунарок, чьи голые щиколотки и лодыжки отчётливо различались под обтрёпанными подолами их размахаистых балахонов.
У Олифанта заныла спина.
Темп всё нарастал, танцы превратились уже в натуральное побоище, картонные кирпичи летели сплошным потоком – и вдруг всё остановилось, «Мазулем-полуночница» закончилась.
Толпа кричала, аплодировала, свистела. Олифант обратил внимание на громилу с лошадиной челюстью, околачивавшегося у входа за кулисы. Вооружённый массивной ротанговой тростью, он хмуро наблюдал за расходящейся толпой.
– Идёмте, мистер Мори. Я чувствую, журналисту тут есть чем поживиться.
Подхватив левой рукой цилиндр и тросточку, Мори последовал за Олифантом.
– Лоренс Олифант, журналист. – Олифант протянул громиле карточку. – Не будете ли вы любезны передать мисс Америке, что я бы хотел взять у неё интервью?
Охранник скользнул по карточке взглядом и уронил её на пол. Шишкастые пальцы угрожающе сжались на рукояти трости – и в этот самый момент сзади раздалось резкое шипение, будто выпускали из котла пар. Олифант обернулся. Мори, успевший уже надеть цилиндр, перехватил прогулочную тросточку двумя руками и принял боевую стойку самурая. На гибких смуглых запястьях сверкали безупречные белые манжеты с золотыми искорками запонок.
Из-за кулисы высунулась встрёпанная, ослепительно рыжая голова Элен Америки. Глаза актрисы были густо подведены сурьмой.
Мори не шелохнулся.
– Мисс Элен Америка? – Олифант извлёк вторую карточку. – Позвольте мне представиться. Я – Лоренс Олифант, журналист…
Элен Америка яростно зажестикулировала перед каменным лицом своего соотечественника. Громила ещё секунду испепелял Мори взглядом, а затем неохотно опустил палку. Конец этой палки, как сообразил теперь Олифант, был залит свинцом.
– Сэсил глухонемой. – Актриса произнесла имя на американский манер, через «э».
– Прошу прощения. Я дал ему мою визитную карточку…
– Он не умеет читать. Так вы что, газетчик?
– От случая к случаю. А вы, мисс Америка, – первоклассная писательница. Позвольте представить вам моего друга, мистера Мори Аринори, прибывшего в нашу страну по поручению японского императора.
Бросив убийственный взгляд в сторону Сэсила, Мори грациозно перехватил трость, снял цилиндр и поклонился на европейский манер. Элен Америка глядела на него с восхищённым удивлением, как на цирковую собачку или что-нибудь ещё в этом роде. Одета она была в серую конфедератскую шинель, латанную-перелатанную, нечистую; на месте медных полковых пуговиц тускнели обычные роговые кругляшки.
– Никогда не видела, чтобы китайцы так одевались.
– Мистер Мори – японец.
– А вы – газетчик.
– В некотором роде.
Элен Америка улыбнулась, сверкнув золотым зубом.
– И как вам понравилось наше представление?
– Это было необычайно, просто необычайно. Её улыбка стала шире:
– Тогда приезжайте к нам на Манхэттен, мистер. Восставший народ взял в свои руки «Олимпик», это на восток от Бродвея, на Хьюстон-стрит. Лучше всего мы смотримся дома, в родной обстановке.
Среди спутанного облака рыжих от хны кудряшек поблёскивали тоненькие серебряные серёжки.
– С огромным удовольствием. А ещё большим удовольствием для меня было бы взять интервью у автора…
– Это не я написала, – качнула головой Элен. – Это Фоке.
– Прошу прощения?
– Джордж Вашингтон Лафайет Фоке[139] – марксистский Гримальди[140], Тальма[141] социалистического театра! Это труппа решила поставить на афише моё имя, а я была и остаюсь против.
– Но ваша вступительная речь…
– А вот её действительно написала я, сэр, и горжусь этим. Несчастный Фоке…
– Я и не знал… – смущённо перебил её Олифант.
