– Ты хотел убить Поля – еще одно проявление бессмысленной жестокости. Жаль, что у меня не было возможности пригласить его на суд как потерпевшего и свидетеля обвинения. Хотел бы я показать ему Саймона Клисса! Поль считает меня воплощением мирового зла, наихудшим существом во Вселенной, но если бы он увидел тебя, он бы изменил свое мнение.
«Это вряд ли», – подумал съежившийся на полу Клисс.
– Мне нравится мучить Поля, но я никогда не желал его смерти. Саймон, ты хотел, чтобы я умер и напоследок увидел, как умирают Поль и Топаз?
– Да! Нет! Я хотел, чтобы вы все сгорели, и мне было все равно, что вы увидите напоследок! Я об этом вообще не думал! Я просто спасался! Я не сделал ничего плохого, я не мог иначе!
– Ты знаешь, что испытывает тот, чью плоть пожирает огонь?
– Знаю. Боль. Ужас. Надежду на помощь. Я видел много пожаров, я же был эксцессером…
Теперь Саймон дрожал так, что перед глазами все прыгало.
– На собственном опыте ты это знаешь?
– Нет.
– Значит, сейчас твой опыт обогатится новыми впечатлениями, – ухмыльнулся Эмми.
– Послушайте, вы же остались живы, никто не умер! Раз вы оттуда выбрались, я не должен ни за что отвечать! Это несправедливо, господин Медо…
– Саймон, ты не рассчитывал, что мы останемся живы, не так ли? Да и выбрались мы оттуда… м-м, как бы сказать… не по правилам, в обход всех законов природы. Твое преступление не может быть прощено, и ты будешь наказан. Подожди, сначала я унесу Топаза – он впечатлительный, я не хочу, чтобы он на это смотрел.
Медо вышел и через минуту вернулся уже без Топаза, но с респиратором. Следом за ним в комнату въехал прозрачный шкаф с блестящими спиралями и захватами внутри.
– Мне не нравится запах паленого мяса, – объяснил Медо оцепеневшему Клиссу перед тем, как надеть респиратор.
Дверцы шкафа раскрылись. Повинуясь команде, «цербер» подхватил Саймона и швырнул внутрь. Саймон закричал – пронзительно, срывая голос, закричал еще до того, как почувствовал боль. Да, он видел много пожаров, когда снимал свои материалы для «Перископа», видел, как люди и другие существа гибли в огне; иные из этих пожаров он сам же и устраивал, но он всегда соблюдал технику безопасности и ни разу не горел.
Боль пожирала его тело, а он хотел и не мог потерять сознание, хотел и не мог сойти с ума. За что? Господи, за что? Это же несправедливо, такого с ним не должно было случиться… Наконец дверцы шкафа раздвинулись, «цербер», нимало не церемонясь, вытащил Клисса и бросил на платформу подъехавшего медицинского робота. Обожженный Саймон продолжал кричать. Он видел все как в тумане, хотя глаза были в порядке, лицо не пострадало. Когда платформа выплыла в коридор, он с мимолетным облегчением понял, что наконец-то падает в обморочную тьму.
Они медленно скользили по затопленному сумерками снежному пространству – Поль и Ивена рядом, Стив на некотором расстоянии. Ивена не умела ходить на лыжах, но спешить было некуда.
– …Бабушка хочет, чтобы я одевалась, как на Манокаре. Я уже другая, а она не понимает. Она скоро улетит домой, ей здесь не понравилось.
– А тебе?
– Мне нравится. Ты не полетишь туда больше, останешься с нами?
Ивена держалась за руку Поля, он почти тащил ее. Похоже, что такой способ катания на лыжах пришелся ей по вкусу.
– Не полечу. Ольга еще не сказала тебе, что в школу ты не вернешься?
– Почему?
– Тебе теперь придется жить вместе с нами – я имею в виду себя, Тину и Стива. Учиться дальше будешь экстерном. Иначе, если кто-нибудь захочет меня шантажировать, тебя опять могут захватить.
– Ну и хорошо, – темные глаза Ивены за щитком шлема заблестели, это было видно даже в ультрамариновом полярном сумраке. – Хорошо, что мы будем вместе…
Она сильно изменилась за прошедщий год, из маленькой девочки превратилась в подростка. И выросла, ее макушка доставала Полю почти до плеча.
Вдруг она смутилась, стала серьезной.
– Поль, ты на меня правда не рассердился?
– За что?
– За то, что тебе из-за меня пришлось меняться.
– Ивена, ты ни в чем не виновата. Я полицейский, пусть и бывший, для нас это предусмотренный профессиональный риск.
Он произнес слова, которые сами собой подвернулись, – объяснение-штамп, камуфлирующее истинную причину: он просто не смог бы жить дальше, если бы не удалось ее спасти.
– А я думала, ты сердишься и поэтому не хочешь со мной разговаривать… Ой!..
Их лыжи зацепились друг за друга, и они опрокинулись в сугроб. В падении Поль успел извернуться таким образом, чтобы Ивена оказалась сверху. Герметичные термокостюмы были непроницаемы для снега, но сугроб оказался глубоким, коварно рыхлым – настоящая полярная зыбучка. Они барахтались и не могли выбраться.
К ним подъехал Стив:
– Что вы делаете?
– Тонем в снегу! – радостно сообщила девочка. – А сейчас холодно?
– Сто пятнадцать градусов по шкале Ри-Ласме, – отозвался Поль. – Или минус пятьдесят два по Цельсию.
Он чувствовал тяжесть Ивены, видел рваные края продавленного сугроба и в этом обрамлении – темный силуэт Стива. Впервые с того дня, как они вернулись на Нез, Полю было хорошо. Он улыбнулся. Если бы эти каникулы могли длиться вечно…
