Как известно, чем больше запрещать женщине, тем сильнее ей этого хочется. Наверняка хоть чуточку заглядывала. Предположение оказалось верным: мадам Иртемьева созналась в преступлении, то есть нарушении запрета. Но искренне не знала, зачем и для чего муж держал странный агрегат в доме. А спросить было нельзя. Как будто нарочно испытывал силу воли Афины и крепость данного слова. И не понимал, что подобный эксперимент с молодыми женами заранее обречен. Впрочем, как и со старыми.
– Неужели такие строгие порядки? – спросил Ванзаров.
– Иона Денисович никогда не оставлял нас дома одних, – ответила Вера. – Кроме прочего, нам было запрещено заходить в его кабинет.
Как видно, дом Иртемьев держал на запретах. Домострой какой-то. Стоило ради этого жениться на молоденькой девушке… Или для медиума-спирита все оправдывалось высокой целью?
– Часа через два дворник Аким поменяет замок на двери, – сказал Ванзаров.
Афина выразила бурное возмущение, сбросила плед и решительно встала.
– Ноги моей не будет в этом доме! – заявила она, топнув этой ножкой по ковру. – Лучше умереть с голоду, чем терпеть издевательства…
Судя по Вере, сестра ее не была настроена так решительно. Ванзаров надавил на слабое звено.
– Тогда попрошу вас, Вера Петровна… Это необходимо.
– Хорошо… Если так… Но зачем? – Она все еще сомневалась.
– Неизвестно, кода вернется господин Иртемьев, жить в гостинице не слишком удобно. А сегодня вечером необходимо провести спиритический сеанс…
– Сеанс провести? – с изумлением спросила Афина. – Зачем?
– Прошу передать господину Прибыткову просьбу собрать весь кружок, – не просил, а приказывал чиновник сыска. – Стульев потребуется одиннадцать… Время начала сеанса – обычное.
Мадам Иртемьевой оставалось только согласиться.
Аполлон Григорьевич считал, что день прожит не зря. Проведен эксперимент, который, быть может, откроет новую страницу криминалистики. Погорельскому позволено проявить фотографические пластинки и сделать с них отпечатки. После чего счастливый доктор отправлен изучать электрофотографии и находить закономерности. Дубликаты снимков, еще сырые, разложены на лабораторном столе. Лебедев показывал их не без гордости. Как отец новорожденное дитя.
– Где-то здесь скрыта искра преступления, – говорил он, указывая в белые иголочки, источаемые силуэтом ладони. – Изловить эту искру, получить подтверждение и – будьте любезны: неоспоримый метод обнаружения преступников.
– Какое пламя вы хотите разжечь из этой искры? – спросил Ванзаров, разглядывая странные снимки, больше похожие на черно-белый морозный рисунок.
Наверняка великий ум недостаточно проникся блестящим сумасшествием Погорельского, в которое Лебедев невольно поверил. И незаметно влюбился в идею электрофотографии. Как обычно происходит с безумными идеями.
– Галилею тоже не верили! Вот такие же инквизиторы, как вы, – заявил он, собирая снимки. – Вам бы только логикой душить и психологикой мучить… Ничего святого… Один голый цинизм… Иртемьев ваш пропавший объявился?
Ванзаров показал головой.
– Аполлон Григорьевич, позвольте задать странный вопрос?
Когда его друг говорит такое, уже не знаешь, к чему готовиться. Лебедев приготовился к худшему. И вытащил из нижней секции лабораторного стола склянку «Слезы жандарма». На всякий случай…
– Ну, сразите меня…
– Чего вы боитесь?
Вопрос оказался настолько неожиданным, насколько и простым.
– Боюсь дожить до старости, когда буду сидеть немощный, пускать слюни, а хорошенькая актриска станет кормить меня с ложечки кашкой… А вы чего боитесь, бесстрашный друг мой?
– Я боюсь ошибиться, – ответил Ванзаров. – И сломать чью-то жизнь…
Лебедев не заметил тени иронии или шалости. Друг его был непривычно серьезен.
– Полагаю, страх напрасный, – как можно мягче сказал он. – Это вам не грозит, да…
– В нынешнем деле я впервые боюсь ошибиться… Сильно ошибиться.
Аполлон Григорьевич прикинул: не пора ли разливать из склянки? И понял: время «Слезы жандарма» еще не пришло.
– Не узнаю вас, друг мой. Откуда робость? Уж не влюбились ли вы?
Сжав склянку, Ванзаров покрутил ее. Бесценную жидкость прорезал водоворот.
– Очевидное выглядит невероятным, а невероятное – очевидным, – сказал он, возвращая на место емкость.
– Не знаете, как пришить двух горничных с кухаркой к самоубийству Сверчкова? – спросил Лебедев, отодвигая склянку от греха подальше.
– Вот вам логическая цепочка. – Ванзаров открыл спичечный коробок и принялся выкладывать спички в ряд. – Серафима Иртемьева боялась сердечного приступа и умерла от него… Месье Калиосто боялся провала и провалился с треском… Сверчков боялся оружия и застрелился… Кухарка Лукерья боялась замерзнуть и легла спать на льду… Курочкин, который всегда боялся заснуть на посту, дремлет и ничего не видит… Нотариус Клокоцкий боится, только не признается…
– Каждый из нас чего-то боится в этом бренном мире, – изрек Лебедев и остался доволен собой.
