— Я не просила об этой милости, — произнесла она холодно, направляясь к выходу.
Фон Мейден не тронулся с места и только угрюмым, взглядом медленно проводил ее до двери.
Горяинов слегка поклонился, но не сказал ни слова.
На улице Дагмара в нерешительности остановилась, не зная, что предпринять дальше… Чья-то рука легла на ее плечо. Она обернулась. Перед нею стоял высокий старик с лицом утомленного Мефистофеля, бывший только что в кабинете у фон Мейдена.
— Милая барышня, — заговорил он задушевным голосом, — я имел честь быть… почти другом покойного профессора Флиднера и мне хотелось бы в мере сил моих оказаться полезным его дочери… Наступают тяжелые дни, и вы в этой сумятице должны чувствовать себя страшно одинокой.
Дагмара порывисто схватила протянутую ей руку.
— О, если бы вы знали, — вырвалось у нее почти стоном, — я точно в лесу заблудилась в бурную ночь…
— Да, да, милая барышня, идет гроза, и жутко быть человеку одному. Но разве ваш брат…
— О нем я не хочу говорить, — остановила Горяинова девушка, — у него я встретила поддержки не больше, чем сейчас там, наверху.
Она кивнула в сторону ратуши. Горяинов покачал головою.
— Я так и думал. Это очень грустно, потому что, боюсь, хороших известий о господине Дерюгине я дать вам не смогу…
— Вы знаете, что с ним?
— За четверть часа до вашего прихода советник фон Мейден произнес передо мной целую филиппику по адресу злополучного соотечественника… Он сейчас — во Фридрихсгайнской тюрьме…
— Это я знаю уже от брата… Но как все случилось и что его ожидает?
— Арестован во время усмирения рабочих волнений в Моабите вместе с редактором «Rote Fahne», чуть ли не с оружием в руках, такова по крайней мере официальная версия.
Дагмара побледнела.
— Это грозит большими неприятностями?
— Боюсь, что да. Иностранный подданный и вдобавок русский, следовательно, a priori человек опасный… Задержан вооруженным на месте преступления… И затем военное положение.
— Значит, что же? — побелевшими губами почти шепотом спросила Дагмара.
— Я не хочу вас пугать, но положение серьезное. И что хуже всего — очень трудно что-либо предпринять. Человек — единица, песчинка, бессилен перед сложной машиной, им самим созданной.
Видя искаженное болью лицо девушки, Горяинов вдруг остановился и сказал нерешительно:
— Пожалуй, одно я вам могу посоветовать. Попробуйте обратиться в советское посольство. Если они примут участие в судьбе соотечественника, то во всяком случае дело может затянуться, и будет выиграно время…
— А дальше?
— А дальше многое может случиться. Слышите?
И оба обернулись в сторону Нейкельна, откуда заглушённые расстоянием долетели звуки выстрелов, и, цокая подковами по асфальту, проскакал вдоль по улице по тому же направлению отряд конной полиции. Люди на тротуарах вытягивали шеи, прислушиваясь к далекой перестрелке.
— Нужно только получить отсрочку, — повторил Горяинов, — а освобождение придет оттуда, — он махнул рукою в сторону выстрелов: — дело идет к развязке. У меня на это есть нюх… и опыт на собственной шкуре.
Он засмеялся коротко и невесело.
— Вы говорите так, как будто сами бы этого хотели, — невольно вырвалось у Дагмары: — между тем такой исход должен только ужасать и отталкивать вас…
— Отталкивать? Нет, милая барышня… — он покачал головою, — для меня это безразлично. Мне все равно: монархия, республика, социализм, коммунизм, красные, белые, синие… я давно научился расценивать явления с точки зрения значения их для узкого кружка близких и интересующих меня людей. В данном случае это может помочь вам и моему компатриоту, к которому я чувствую искреннюю симпатию. Вот и все. А к тому же, теперь не все ли равно? Идет гроза, которая сметет не только плесень, копошащуюся на земле, но обратит в прах и самую землю… Какое значение имеет рядом с этим все остальное: революции, войны, радости, страдания, героизм и преступление, любовь и ненависть, слава, наука, — если завтра все это исчезнет в пожаре, навсегда, навеки и без малейшего следа?
Девушка остановилась, потрясенная этим мрачным пророчеством.
Горяинов сказал, устало улыбаясь:
— Простите, я напугал вас. Иногда необыкновенно весело быть Кассандрою, но сейчас мне это было больно. Пока до свиданья, милая барышня. Если вы дадите мне свой адрес, я завтра забегу сообщить новости.
Он пожал руку Дагмары, и она еще несколько минут видела его высокую сутуловатую фигуру в толпе.
Со стороны Нейкельна все чаще хлопали выстрелы то в одиночку, то целыми залпами.
Фон Мейден оказался прав. Статья в «Фигаро» послужила сигналом. Уже на следующий день телеграф принес известия о волнении на парижской бирже, этом чувствительнейшем барометре общественной погоды. Полетели вниз бумаги многих предприятий, территориально связанных с районами, угрожаемыми атомным вихрем.
Толпы рантье, дрожащих за свои франки больше, чем за судьбу мира, уже осаждали банки. Ходили слухи о полном крахе двух крупных металлургических фирм.
