Лейтенант не ответил и снова взялся за свою щепочку. Предметом беседы был огромный стальной шар, около девяти футов в диаметре, похожий на ядро какой-нибудь титанической пушки. Он был установлен в огромном гнезде, сделанном в корпусе корабля, а гигантские перекладины, по которым его должны были спустить за борт, вызывали любопытство всех заправских моряков, каким довелось увидеть его между Лондонским портом и тропиком Козерога. В двух местах в стальной стенке шара, один под другим, были прорезаны круглые люки со стеклами чудовищной толщины, и одно из них, вставленное в прочную стальную раму, было завинчено не до конца.
В то утро оба моряка впервые заглянули в шар. Он был весь выстлан внутри наполненными воздухом подушками, между которыми находились кнопки для управления несложным механизмом. Мягкой обивкой было покрыто все, даже аппарат Майерса, который должен был поглощать углекислоту и снабжать кислородом человека, находящегося в шаре. Внутренняя поверхность шара была обита столь тщательно, что им можно было бы выстрелить из пушки без малейшего риска для находящегося там человека. Эти предосторожности были вполне обоснованны, так как вскоре в него должен был влезть человек, после чего люки накрепко завинтят, шар спустят за борт и он постепенно начнет погружаться на глубину пяти миль, как и сказал лейтенант. Мысль о погружении не давала ему покоя, поэтому за столом он только об этом и говорил, успев всем изрядно надоесть. Пользуясь тем, что Стивенс был новым человеком на корабле, он снова и снова возвращался к этой теме.
– Мне кажется, – заявил лейтенант, – что стекло попросту прогнется внутрь, выпятится и лопнет под таким давлением. Дабрэ добивался того, чтобы под большим давлением горные породы становились текучими, как вода. И попомните мои слова…
– Если стекло лопнет, – спросил Стивенс, – что тогда?
– Вода ворвется в шар, как струя расплавленного железа. Приходилось ли вам когда-нибудь испытывать на себе действие водной струи, которую подвергли большому давлению? Она бьет подобно пуле. Она расплющит его. Она хлынет ему в горло и легкие, ударит в уши…
– Какое у вас богатое воображение! – перебил его Стивенс, ярко представивший себе эту картину.
– Я просто описываю то, что должно произойти, – сказал лейтенант.
– Ну а шар?
– Шар выпустит несколько пузырьков и спокойно уляжется навеки на илистом дне, а в нем будет бедный Эльстед, размазанный по своим лопнувшим подушкам, как масло по хлебу. – Он повторил эту фразу, словно она очень понравилась ему: – Как масло по хлебу.
– Любуетесь игрушкой? – раздался чей-то голос. Позади них стоял Эльстед, одетый с иголочки, в белом костюме, с папиросой в зубах; глаза его улыбались из-под широкополой шляпы. – Что это вы там говорили насчет хлеба с маслом, Уэйбридж? Ворчите, как всегда, на слишком низкую плату для морских офицеров? Ну, всего несколько часов – и я отправлюсь в путь. Сегодня нужно установить тали. Это чистое небо и легкая зыбь – как раз то, что нужно, чтобы сбросить за борт десяток тонн свинца и железа, не правда ли?
– Для вас это не так уж важно, – заметил Уэйбридж.
– Конечно. На глубине семидесяти-восьмидесяти футов, а я там буду секунд через десять, вода совершенно неподвижна, пусть даже наверху ветер охрип от воя и волны вздымаются к облакам. Нет. Там, внизу…
Он двинулся к борту, и оба его собеседника последовали за ним. Все трое облокотились о поручни и стали пристально глядеть в желто-зеленую воду.
– …покой, – закончил свою мысль Эльстед.
Через некоторое время Уэйбридж спросил:
– Вы абсолютно уверены, что часовой механизм будет исправно работать?
– Я его испытывал тридцать раз, – ответил Эльстед. – Он обязан исправно работать.
– Ну а если не будет?
– Почему же не будет?
– А я, – заявил Уэйбридж, – не согласился бы спуститься в этой проклятой махине, дайте мне хоть двадцать тысяч фунтов.
– Вы, я вижу, шутник, – проговорил Эльстед и невозмутимо плюнул за борт.
– Мне еще не совсем ясно, как вы будете управлять этой штукой, – сказал Стивенс.
