Я вошел в отверстие и начал спускаться; это был туннель с ровными стенками. Он извивался, углублялся, кончаясь сложной стеной шишковатой сырой кожи, блокировавшей туннель. Иронель направила свет на стену, и я увидел, что это было лицо с широким крючковатым носом, запавшими веками, которые поднялись, чтобы показать блестящие глаза размером с баскетбольный мяч, только шести футов в диаметре. Под стать глазам были волосы на щеках, грубые, как шерсть мамонта, и наклонный сморщенный лоб. Там, где не было волос, кожа была черной, чешуйчатой и морщинистой, как зад носорога. Под пурпурными краями губ виднелись концы, обломанных зубов размером с могильный камень торговца. Рот открылся, и загрохотал голос.
— Он говорит, положите его сюда, вниз, — перевела Иронель.
Я сделал, как она просила, и теперь Рузвельт лежал смертельно бледный, похожий на труп.
Глазищи чудовища блуждали по его телу. Из огромного рта выпятился язык, похожий на розовое перовое одеяло, проверил воздух и ушел обратно.
— Этот заставил подвигать скалы?
Мощный голос на этот раз прогудел ясно — или, может быть, я научился понимать речь землетрясения.
— Он не знал, Чааз, дорогой, — умоляющим тоном сказала Иронель. — Он не хотел повредить.
— Камень ранил меня, — сказал Чааз, поворачивая свою гигантскую скулу так, что в поле зрения появился край черной, запекшейся раны, достаточно большой, чтобы вложить руку.
— Бедный Чааз — это очень сильно тебя ранило?
— Не очень, Иронель. — Лицо вернулось на место, поднялось, и слеза, что могла бы наполнить чайную ложку, растеклась внизу по кожистому лицу. — Не волнуйся из-за Чааза, Иронель. С Чаазом все в порядке.
— А ты можешь помочь Питеру?
Невероятные глаза снова повернулись, уставившись на бессознательное тело, веки пошли вниз, наполовину скрыв глаза подобно сморщенным кожаным заслонкам.
— Я попытаюсь, — прогрохотало чудовище. — Я чувствую место ранения… там. Плохая, плохая рана… но не из тех, что убьет Питера. Нет, там есть что-то что давит — там и там! Но я вытолкну… вытолкну… их снова… — Его голос перешел в бормотание, похожее на потрескивание краев ледника при весеннем таянии.
Рузвельт шевельнулся, издал невнятный звук. Иронель положила руку на его лоб. Я держал свет и видел, как на его лицо медленно возвращаются краски. Он вздохнул, без перерыва задвигал руками, затем снова затих. Его дыхание стало легче.
— А-х-х-х, — простонал Чааз. — Плохое все еще там, Иронель! Я нащупал его, но чувствую, как еще шевелится дурное! Лучше я убью его сейчас…
— Нет, Чааз! — Иронель бросилась к Рузвельту, наполовину прикрыв его. — Ты не должен!..
— Я чувствую что-то там, внутри него, — сказал Чааз. — То, что заставляет меня пугаться!
— Он только человек, Чааз — он сам это сказал. Как Ричард! Скажи ему, Ричард! — Иронель схватила меня за руку. — Скажи Чаазу, что Питер наш друг!
— Какого рода дурные вещи вы чувствуете внутри него, Чааз? — спросил я гигантское лицо.
Он повернул на меня свои китовые глаза.
— Когда камни падают, я их чувствую, — сказал он. — Когда я потянулся внутрь его — почувствовал их снова. Там бродят черные вещи, Ричард, притаясь в красных кавернах спящего мозга. Он может похоронить в земле весь этот мир в угоду образу, которой хранит там тайно.
— У себя дома он значительный человек, — сказал я. — Он пришел попытаться спасти свой мир. Он сделал ошибку, и это его почти убило. Я не думаю, что сейчас он может чем-то причинить вред.
Чааз застонал.
— Я узнал его во сне, когда спал здесь, под землей. Почему он пришел, Ричард? И почему ты? Ибо тебя я тоже видел во сне, двигающегося сквозь яркий, бесконечный рисунок мира. Рок навис над нашими головами и над его. Но я не знаю, чей рок сильнее. — Он снова застонал. — Я боюсь его, Ричард, но ради блага Иронель отпускаю на волю его судьбу. Сейчас забирайте его от меня. Его мозг взбудоражен, и боль от этого тревожит раны в моем сердце!
Я поднял Рузвельта и понес его обратно сквозь вонючий туннель наверх, в комнату Иронель.
Когда она разбудила меня, я увидел дольку золотой дыни на золотом блюде и гроздья красного винограда, каждая ягодка которого была величиной со сливу.
— Рузвельту стало лучше, — сказала она.
Я встал и подошел посмотреть на него, лежащего на спине и все еще без сознания. На мой взгляд, различий в том, как он выглядел, не было, но температура, пульс и дыхание, казались нормальными. Возможно, я был лучшим нейрохирургом, чем думал.
Иронель взяла меня на экскурсию по своему королевству: более низкие этажи здания, где она спала, сад, остатки улицы, которую потрясло землетрясение. При свете раннего утра, просачивающегося сквозь листья, его перекрывающие, улица обрела какую-то странную молчаливую красоту. Иронель вела меня за руку, показывая маленькие картины цветов, растущих в сокровенных местах, чистый пруд в бассейне, что, должно быть, когда-то был прекрасным фонтаном; вела меня туда, где лежали разбросанными в буйной траве красивые камни — фрагменты алебастровых статуй.
