…Полусон – полуявь. Она открыла глаза в то самое время, когда влажный день приходит на смену теплой ночи и все вокруг затянуто белой туманной дымкой. На ее лавочке, слева и справа, сидели люди. И на всех остальных лавочках – тоже. Очень много, бесконечно много людей. Наверное, несколько сотен. Нарядно одетых. Мужчины в темных костюмах, при галстуках, женщины – все больше в светлых кримпленовых платьях. Все – молчат и смотрят куда-то вдаль. Она тоже посмотрела, гостиница «Россия» была на месте, только ни одно окно в ней уже не светилось. Надо было ущипнуть себя, чтобы проснуться, – она ущипнула, но странная картина не изменилась. Нужно было найти что-то острое, чтобы уколоть себя и проснуться, – она расстегнула часы «Чайка», показывавшие без чего-то пять часов утра, и надавила на вену острием застежки. Сосед справа покосился на нее и чуть отодвинулся. Было все так же тихо. И вдруг – если бы не случилось этого вдруг, ковыряние, пожалуй, дошло бы до крови – все одновременно встали. И Машка тоже вскочила, застегивая часы. Все повернулись в одну сторону и поднялись гуськом. И она встала тоже.
Стоять в строю было как-то теплее, чем сидеть на лавочке. Машка даже выпрямила плечи и поняла, что за эту ночь успела соскучиться по человечеству: обобщения примерно такого масштаба полезли ей в голову. Опять почувствовалось какое-то шевеление, и строй начал двигаться, даже вроде в ногу. Машка попала в ритм, и ей стало весело. Куда идти и зачем, было совершенно неважно. Все равно такого не могло быть на самом деле. Она стала припоминать весь бесконечный вчерашний день и всех своих обидчиков, представляя, как раскатывает их по асфальту, создавая карикатуры, или превращает в стеклянные елочные игрушки, разбивая на тонкие блестящие осколки. Все это получалось у нее как-то особенно легко.
А строй передвигался. Машку так и не волновала конечная цель этого движения: было просто уютно и привычно. Так ее маленькую много раз ставили в очереди то за маслом, то за колготками – нужно было просто стоять, а уже перед подходом к продавщице всегда появлялась мама. Эта же очередь начала виться кольцами, так что Машка еще раз поразилась невероятной длине этой гигантской змеи. И, так как с обидчиками было покончено, нужен был бы еще объект для расправы: душа просила.
…Он показался на очередном витке. Тот самый, из-за которого все началось, и ее родной, любимый город стал чумным, а она и все остальные – отверженными. Тот самый разрушенный четвертый энергоблок, над которым взвилось радиоактивное облако, усердно строящийся солдатами-ровесниками саркофаг – будущий объект «Укрытие» стоял перед ней как на ладони. Правда, без полосатой трубы, но ее Машка пририсовала мгновенно. И аккуратно раздробила гранитные стены на мелкие кусочки, ссыпала в котлован, заровняла сверху ладошкой – чтобы не было и следа.
И тут же то ли поняла, то ли прочитала надпись на граните «саркофага» – Мавзолей. Это была очередь к телу Владимира Ильича Ленина. И Машка шла в ней дальше, понимая, как просто объяснилось все, что только что было, зная, что сейчас увидит забальзамированного вождя мировой революции, и ощущая, что сама минуту назад уничтожила его последнее пристанище.
Но как-то не жалела она об этом. И когда поймала взгляд сотрудника Комитета государственной безопасности, стоящего слева у входа, просвечивающий такой взгляд, то – подмигнула. Нечего нас просвечивать – мы сами светимся. У нее был билет обратно в Киев и целый рубль с мелочью на еду.
…Спустя несколько лет с трибуны горбачевского съезда было сказано, что распад СССР начался с момента Чернобыльской катастрофы. Машка точно знала, что это сделала она, но так же точно знала, что ей никто не поверит. А еще чуточку сомневалась, правильно ли поступила. Зато стишок потом сам собой дописался: «…Пока вычисляют, кому было надо пространство заложников полураспада, свод неба над Киевом держат атланты – каштаны-мутанты. Сентябрь в напряжении, как мышеловка – чем нам обернется их бомбардировка? В дуэли столетий стоят секунданты, каштаны-мутанты…» Так себе, честно сказать, рифмы, да и вопрос есть, а ответа – нет.
