Нэй Д'Эвер вежливо пояснил: «Чернила испарились — вместе с ними испарились ваши особые полномочия. Вы должны были понимать, что я никогда не согласился бы подписать компрометирующую меня бумагу».
«Рад, что мы хорошо друг друга понимаем, — столь же вежливо ответил Джубал. — В тот же вечер я изготовил и заверил у нотариуса несколько экземпляров». Джубал выбрал из пачки еще один гербовый лист: «Вот заверенная копия. Договор остается в силе».
Опустив уголки губ, Нэй Д'Эвер внимательно изучил печать и подпись нотариуса: «Аргумент, заставляющий взглянуть на вещи с другой точки зрения. Дроуд, вы беспринципный, неразборчивый в средствах человек. Одну минуту — нужно подумать».
Миэльтруда, до сих пор с предвкушением прислушивавшаяся к разговору, махнула рукой: «Я опаздываю, мне пора. Фланиш! Карету!»
«Не торопись, дорогая моя, — остановил ее Д'Эвер. — Нужно кое-что обсудить. Возможно, потребуется новая тактика. Ты сегодня увидишься с нашей связной?»
«Да».
Нэй Д'Эвер оценивающе смотрел на Джубала, дыша чуть чаще обычного: «Вы живете на старой квартире?»
«Почему это вас интересует?»
«Неважно. Позвоните мне завтра — придется согласовать дальнейшие ходы. Сейчас я больше ничего не могу сказать».
«Как насчет заработной платы?»
«Вы ее получите».
«С учетом особых заслуг мне надлежит увеличить оклад — скажем, до сорока пяти тольдеков в неделю».
«Не вижу в этом ничего невозможного, — мягко ответил Нэй Д'Эвер. — Спокойной ночи».
Джубала не провожали ни швейцар, ни мажордом. Облака все еще блуждали по яркому полумесяцу Ская — гигантская луна то разгоралась, то тускнела, опьяняя Джубала щемящей тревогой. Он вспомнил, как Миэльтруда замерла, спускаясь по лестнице — ее мелодичный смех, ее взгляд, брошенный через плечо в зеркальном вестибюле. Он ненавидел безразличное двоедушие Д'Эвера и молчаливое попустительство его дочери.
Джубал смотрел на Скай. Его охватило чувство, не имеющее названия, никогда раньше не пробуждавшееся: горькое, сладостное томление, смешанное со страстью и безудержной решимостью. Зачем она — одна, единственная жизнь — если не пользоваться ею сполна?
Вместо того, чтобы уехать и заняться своими делами, Джубал подошел к ожидавшему его кебу, позвал водителя. Тот спустился.
«Я решил позабавить друзей. Вот десять тольдеков. Я займу ваше место — отправляйтесь в город и ждите меня в кафе «Гексаграмма» у Траванского сквера».
Извозчик покосился на Джубала, на десять тольдеков, снова на Джубала: «Как я доберусь до «Гексаграммы»?»
«Идите пешком, наймите кеб — как вам угодно».
«Вы разобьете машину!»
«Я очень осторожный человек, кеб будет в целости и сохранности».
«Десяти тольдеков явно недостаточно».
«Вот еще пять — ступайте!»
Часто оглядываясь, извозчик побрел к парковым воротам. Джу-бал подъехал к парадному крыльцу и принялся ждать.
Слух привыкал к тишине. Темный сад мало-помалу наполнялся осторожными звуками — пощелкиванием гиджитов в сырой рыхлой земле, потаенным журчанием фонтана и похожим на плеск фонтана, почти неуловимым шумом не слишком далекого города.
Прошло минут десять. По аллее подъезжала карета. Джубал поспешно преградил ей дорогу, размахивая руками: «Вызов отменяется! Сегодня нужен обычный городской кеб». Всучив водителю тольдек, Джубал прибавил: «Извините за беспокойство».
«Понятно, сударь, благодарю вас», — понимающе кивнул тот. Карета развернулась и уехала.
Джубал приподнял воротник накидки, надвинул на лоб черный кват. Взобравшись на скамью водителя, он сгорбился, то и дело поглядывая в тень под портиком.
Парадные двери раздвинулись — вышла Миэльтруда. Подбежав к кебу, она вспорхнула внутрь и села: «В дом Базенантов, за холмом Матиса!»
Из-под въездных ворот Джубал выехал на Среднюю дорогу, тянувшуюся вдоль косы Чам, но вместо того, чтобы продолжать путь в холмы, свернул сначала на Полукольцо, потом на Парадную набережную. Погруженная в размышления Миэльтруда довольно долго ничего не замечала, но в конце концов стала стучать по перегородке: «Вы не туда поехали! Мне нужно к Базенантам, за холмом Матиса!»
Джубал остановил машину и повернулся к Миэльтруде: «Мы едем туда, куда нужно».
«Джубал Дроуд! Глинт!»
«Собственной персоной. Будьте добры, не спорьте и не жалуйтесь, — Джубал предъявил Миэльтруде скрепленный печатью ордер. — Вы задержаны по обвинению в незаконном покушении на мою жизнь. Мой ордер никем не опротестован и не аннулирован. Он действителен и предписывает двухлетнее исправительное рабство, сопровождающееся, по усмотрению истца, ежедневной поркой прутьями крысиной метелки. На протяжении следующих двух лет вы будете выполнять мои указания. Сожалею о том, что вам придется пропустить вечеринку, но сегодня вечером — совсем недавно — я решил воспользоваться своим правом и взять вас под стражу. Промедление смерти подобно — в буквальном смысле слова, так как завтра меня должны были убить по приказу вашего отца. Скорее всего, вам это хорошо известно. Теперь приказ придется отменить».
Миэльтруда испуганно спросила: «Почему вы думаете, что вас приказано убить?»
