Маска «Красная немочь» полностью

Красная Немочь опустошала страну. Не бывало еще заразы, столь губительной и безобразной. Кровь была ее воплощением, ее печатью: заболевающий испытывал большое страдание, внезапную дурноту, кровь выступала у него из всех пор, и тело разлагалось. Ярко-красные пятна на всей коже, преимущественно на лице, были клеймом, лишавшим человека всякой помощи, всякого сочувствия со стороны ближних. И весь процесс недуга, от его начала и до конца, длился не более получаса.

Но принц Просперо был счастлив, – не мнителен и находчив. Когда его владения опустели на половину, он созвал около тысячи веселых и беззаботных друзей из числа своих придворных кавалеров и дам, и уединился с ними вполне в одном из своих укрепленных замков. Это было обширное и великолепное здание, построенное по затейливому, но величавому вкусу самого принца. Оно было окружено высокою и крепкою стеною с железными воротами, засовы которых были запаяны по переселении сюда двора. Это было сделано, чтобы предотвратить всякий побег из замка, а также всякую попытку ворваться в него извне. Принц озаботился снабдить это жилище всяким продовольствием. При таких предосторожностях, придворные могли не опасаться заразы, а внешний мир мог сам заботиться о себе. Раздумывать и печалиться было глупостью. Принц не забыл и всех средств к развлечению своих товарищей по убежищу: тут были шуты, импровизаторы, музыканты – были красавицы и вино. Здесь – все это и безопасность… там, снаружи, была «Красная Немочь».

К концу пятого или шестого месяца своего заточения и в то время, когда моровая язва свирепствовала с особенной силою, принц Просперо вздумал потешить свой двор, устроив бал-маскарад с необыкновенным великолепием.

Вид этого маскарада быль обворожителен. Но надо описать прежде те залы, в которых он происходил. Их было семь, – истинно царские палаты! Но, во многих дворцах, подобные залы образуют длинную, прямую анфиладу; двери их, открытые так, что почти прилегают к стене своими половинками, позволяют видеть весь ряд таких покоев из конца в конец; здесь было иначе, вследствие пристрастия принца ко всему эксцентричному. Залы были расположены так неправильно, что видеть можно было немногим более одной из них зараз. Через каждые двадцать или тридцать ярдов был крутой поворот, служивший для нового эффекта. Справа и слева, посередине каждой стены, находилось по высокому и узкому готическому окну, выходившему в крытый коридор, который следовал за всеми поворотами комнат. В этих окнах были цветные стекла, окраска которых соответствовала преобладающему цвету в убранстве самого покоя. Так, крайняя зала на восточном конце была обита голубым, и стекла в ее окнах были ярко-голубого цвета. Обои во второй зале и ее украшения были пурпурного цвета; такими были и стекла. Третья зала была зеленая с зелеными окнами, четвертая оранжевая, пятая белая, шестая фиолетовая, – и во всех их окна были подходящего цвета. Седьмая зала была обита вся черным бархатом, который покрывал и потолок. Пол был затянут ковром того же цвета и из той же ткани. Но в одной этой зале оконные стекла не подходили к ее отделке: они были красные, – густо-кровяного цвета. Ламп или свечей не было ни в этой зале, ни в прочих, несмотря на все обилие других золоченых украшений, блиставших повсюду; все покои освещались посредством громадных треножников, стоявших в коридоре, за каждым окном, и пылавших ярким пламенем, как костры. Такое устройство производило странное и фантастичное впечатление. Но в западной зале, покрытой черным, яркий свет, проходя через кровавого цвета стекла, казался зловещим и окрашивал так ужасно лица входивших, что немногие из них решались заглядывать сюда еще раз.

Здесь же, в этой зале, у ее западной стены, стояли громадные часы из черного дерева. Маятник их постукивал глухо, с унылым однообразием; и каждый раз, когда минутная стрелка довершала свой часовой оборот, из медной груди часов вылетал громкий и чистый, густой и весьма музыкальный звук, но такой своеобразный и торжественный, что музыканты в оркестре мгновенно останавливались и обращались в слух, что заставляло и вальсирующих не доканчивать своего оборота; вслед затем наступало какое-то общее тревожное чувство, и самые беззаботные из присутствующих бледнели, самые хладнокровные впадали в смутное уныние. Но едва замирал последний звук боя, все усмехались, стыдили друг друга за ребяческий страх и давали себе обет не поддаваться более такой беспричинной тревоге; но протекали новые шестьдесят минуть (что составляет три тысячи шестьсот секунд в пролетающем времени), и обществом овладевало то же тяжелое чувство, те же уныние и боязнь.