Он забыл о Чальмеке и Синей Цапле, а также обо всем, что не было чувствами, готовыми выплеснуться наружу в любой момент. И он начал говорить. Он не осознавал, что делает, потому что слова рождались скорее в его сердце, чем в мозгу.
— Не хочется, Никте? Прошу тебя, не шути. Говорят, что у вас, женщин, есть особый дар и вы всегда знаете, когда мужчина в вас влюблен. В таком случае, ты, должно быть, знаешь, что с того самого дня, когда я увидел тебя в Тикале, я не переставал думать о тебе и тысячу раз благодарил богов за то, что они привели тебя в Караколь и я могу быть рядом с тобой. Но я скажу тебе, что страдаю, потому что мне теперь недостаточно только видеть тебя и ожидать, что время от времени ты будешь вспоминать обо мне и улыбаться мне. — Балам приблизился к девушке, и теперь она оказалась совсем рядом. Она слушала его молча, глядя ему прямо в глаза. — Но я также страдаю от мысли, что однажды ты уйдешь или будешь смотреть на другого… — Юноша замолчал, потому что внезапно почувствовал себя взволнованным до глубины души. — Прости… Я не должен был этого говорить. — На миг он отвел глаза от принцессы. — Прости меня, если тебе было неприятно. Мужчины…
— Вы, мужчины, весьма глупы, — перебила его Никте. — Вы слишком кичитесь своим умом, а между тем ни во что не вникаете. — Несмотря на резкие слова, ее тон был мягким. — Я помню тот день в Тикале так же хорошо, как и ты. И скажу тебе одно: я увидела тебя прежде, чем ты увидел меня. Я смотрела в окно дворца, а ты сидел там со своими, пытаясь изобразить высокомерие, но в глубине души ты был немного напуган. — Балам собирался что-то ответить, но она приставила палец к его губам; юноша отпрянул, почувствовав, какой он холодный. — Я решила сама вручить тебе подарок от имени нашего города.
Никте улыбалась, а глаза ее сияли особым светом. Она сделала еще шаг к Баламу.
— И я прекрасно помню игру в мяч, когда я страстно молилась, чтобы ты воздал по заслугам этому надменному Черному Свету. И боги меня услышали. Они часто это делают, знаешь? — Теперь ее пальцы гладили щеку юноши. — Я также попросила их, чтобы ты и я однажды смогли остаться наедине, в сельве, чтобы никто нам не мешал…
Балам обнял руками Никте за талию. Он заметил, как его сердце забилось чаще, а тело охватил странный жар.
— Но… Синяя Цапля? Чальмек?
Принцесса лишь весело улыбнулась.
— Мужчины действительно очень глупы. Они оба сейчас находятся далеко отсюда. Об этом позаботилась Синяя Цапля.
— Синяя Цапля?
— Да. В самом начале прогулки она подошла ко мне и сказала: «Идите вдвоем в лагуну; я сама займусь Чальмеком». Но мне не хочется больше говорить, а тебе?
Они теперь были как одно целое. Балам чувствовал, как бьется сердце девушки, как ее груди прижались к его телу.
То, что случилось потом, было прекраснее, чем то, что Балам часто видел во сне; это было прекраснее, чем все сны, вместе взятые.
Даже животные, находившиеся в тот момент недалеко от лагуны, молча удалились, не желая осквернять своим присутствием ритуал, унаследованный от предков, уготованный Природой для всех нас; ритуал, который ни в коем случае нельзя нарушать.
Спустя некоторое время, когда вечер уже подходил к концу, обнаженные молодые люди направились к лагуне. Они шли, держась за руки и, не разжимая пальцев, погрузились в воду.
Балам не помнил, чтобы он когда-либо видел Белого Нетопыря таким озабоченным. Его приемный отец был человеком, очень редко позволяющим эмоциям отразиться на своем лице. К такому выводу молодой человек пришел, прожив много лет рядом с ним. Нужно было хорошо знать верховного жреца, чтобы догадаться по какому-либо незначительному жесту, устраивает ли его что-то или, наоборот, ему это неприятно, однако Баламу удалось понять, что этот видимый недостаток эмоций был результатом железной внутренней дисциплины.
Но тем вечером шаман не скрывал своего дурного расположения духа, и Балам слушал его с уверенностью, что, наверное, случилось нечто очень скверное, раз его учитель изменился до такой степени.
— Я уже поговорил с королем, — начал шаман, — потому что он первый, кто должен узнать об этом. Его хотят убить, Балам! — выпалил Белый Нетопырь на одном дыхании, пристально глядя в глаза юноши. — Эти проклятые жрецы Тлалока желают убить его и захватить власть, чтобы затем распоряжаться ею самостоятельно или передать кому-нибудь другому, — пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. — Нам здорово повезло, что мы сумели разузнать об этом. Ты, должно быть, многое повидал, сын мой…
— Я? Но если не…
— Подожди. Разумеется, ты ничего не понимаешь, потому что мои слова покрыты туманом переполняющего меня негодования. Я начну все сначала.
Балам молчал, зная, что
