Старый граф Закржевский в последнее время утратил свое обычное спокойствие. Какой-то бес вселился в него и шептал ему в ухо ужасные подозрения. Он не спускал глаз с своей молодой жены, и ему казалось, что она на каждом шагу обманывает его. Все, что только имело с графиней малейшее соприкосновение, возбуждало в нем дикую ревность, и, может быть, не напрасно. Графиня ненавидела его, и ее великолепные черные глаза, обращаясь к нему, сверкали огнем самой злой, неукротимой ненависти. Она ненавидела его за то, что он стар, за то, что он купил ее у ее обнищавших родителей, за то, что он требовал у нее любви и следил за каждым ее шагом. Она часто выезжала из дому, тайно от графа, и он был уверен, что в эти часы, где-то с кем-то, она ему изменяет. Казалось, если бы он мог убедиться в этом -- он бы менее мучился. Мучительней всего была подозревать и не знать...
Однажды ночью, обуреваемый своими подозрениями, граф зашел в комнаты жены. Графини нигде не было. Потрясенный ее исчезновением, он бросился в людскую и разбудил кучера.
-- Куда возил графиню?
-- В общественное собрание...
-- Что там сегодня?
-- Маскарад... велели приехать за ними в три часа...
-- Запрягай сейчас! Я еду туда же!..
Но без маски нельзя было ехать. Графиня увидит его, и тогда нельзя будет ее выследить. Он обшарил все комнаты. В детской нашел маленькую тирольскую шапочку с петушиными перьями и детскую картонную маску: лицо юноши, с алыми щеками, красными губами и черными, вздернутыми усиками -- отчаянно глупая маска! Надев то и другое, граф торопливо вышел в переднюю. Швейцар, подавая ему шубу, давился от смеха и кусал себе губы.
-- Его светлость с ума спятил! -- проговорил он, запирая за графом дверь...
* * *
Маскарад в полном разгаре. Зал, освещенный тысячью электрических ламп, сияет. По блестящему паркету скользят пестрые, фантастические пары, Воздух насыщен ароматом духов, запахом женского тела, звуками игривой мазурки. Здесь слишком много движения. Граф, увлекаемый толпой масок, переходит из одного конца зала в другой, заглядывает в лицо каждой маски и с тоской думает: "Она ли?.. Кажется, нет... А, может быть, она"?..
Он забился в угол и выглядывает из-за широкой, зеленой пальмы. На него никто не обращает внимания, и он рад этому: ему никто не мешает искать...
Из щелок его маски видны его тяжело и подозрительно блуждающие глаза, полные лихорадочного нетерпения и тоски ревности. Вот, они заблестели, остановились и впились в женщину, высокую, грациозную маску. Они любуются ею, целуют ее и, вместе с тем, сверкают бешеной яростью. Они сияют счастьем и в то же время плачут от внутренней боли...
А стройная, грациозная маска, в роскошном костюме водяной нимфы, блистая прекрасными, обнаженными плечами, сладострастно изгибает тонкий, упругий стан, переходя из одних объятий в другие, весело щебечет и так много обещает и направо и налево живой речью, веселым смехом, блеском глаз, сияющих из разрезов белой маски, как два маленьких черных солнца. Она танцует почти со всеми, но за ней неотступно ходит красавец -- гвардейский офицер, и в перерывах, среди танцев, он целует ее руки, и она с видимым удовольствием слушает то, что говорит он ей; ее глаза ласкают и поощряют его...
Дикое, мучительное чувство ревности защемило в груди графа и отуманило его рассудок. Он бросился из-за своей пальмы, никого не видя, кроме этой прекрасной водяной нимфы и гвардейского офицера. Расталкивая толпу локтями, он уже приближался к ним, но смешно качавшиеся над его головой петушиные перья тирольской шапочки привлекли внимание целой оравы чертенят, которые не могли отказать себе в удовольствии позабавиться им. Они быстро окружили его тесным кольцом, оттеснили в самый дальний угол и там вихрем закружились вокруг него.
Сбитый с толку неожиданностью такого нападения, он стоял в центре их круга, и фигурка его имела жалкий и вместе комичный вид. Глупая, юношеская маска резко не гармонировала с его седыми волосами. Там, где кончалась она, видны были морщины -- темные, крупные, отвисшие печальные спутники бессильной старости. И это странное, нелепое сочетание молодости и старости в одном лице было безобразно и смешно и вселяло в чертенят, танцевавших вокруг него, неукротимую, шумную веселость. Еще живее, еще бешеней закружились они, когда он стал бросаться во все стороны3 чтобы прорвать их круг. И петушиные перья, прыгавшие над его головой, вызывали гомерический хохот и неодолимое желание еще и еще потешаться над ним...
Ему удалось, наконец, вырваться из круга жестоких весельчаков. Но водяная нимфа куда-то бесследно исчезла. Он рыскал по всем залам, как зверь, прошмыгивая между танцующими парами, протискиваясь в каждую группу масок, но нигде ее не было. Измученный, в конец уставший старик, потеряв надежду найти ее, уже хотел ехать домой -- и вдруг, увидел ее.
