И вот на меня уставилось мертвое лицо Зофиила. Восковая кожа, почерневший нос, широко открытые рот и глаза — Зофиил словно усмехался мне в лицо, готовясь отпустить очередную колкость. При виде его изувеченных рук к горлу подкатила тошнота. В тепле хижины труп начал оттаивать, но мне удалось разрезать ножом одежду, лоскут за лоскутом. Теперь ее следовало сжечь.
Мы с Сигнусом взяли труп за лодыжки. Родриго подхватил Зофиила под мышками, а Осмонд, заскрипев зубами, просунул руки под голые холодные ягодицы. Не успели мы приподнять труп на несколько дюймов, как крик Наригорм заставил нас разжать руки. Тело с глухим стуком ударилось о земляной пол.
— Смотрите! Раны снова кровоточат!
На обрубках рук показались красные водянистые капли. Осмонд в ужасе отпрянул.
Наригорм наклонилась над трупом:
— Когда убийца прикасается к телу жертвы, раны открываются. А это значит, — заключила она победно,— что его убил кто-то из вас!
Мы изумленно переглядывались. На всех лицах, кроме детского личика Наригорм, читался страх, а кровь все сочилась и сочилась из ран.
Мы оставили хижину с первыми солнечными лучами. На полях появились прогалины, с веток капало. Сугробы еще высились у стен овечьих загонов, но дороги уже превратились в густую вязкую жижу. Мы брели рядом с повозкой, и грязь из-под лошадиных копыт облепила нас с ног до головы. Всяк, кому довелось побродить по дорогам, знает, что путешествовать в оттепель — сущее наказание. Ноги вязнут в грязи, а снег скрывает от глаз камни и выбоины — того и гляди, угодишь в яму ногой или, того хуже, у повозки согнется колесная ось. Однако оставаться в хижине мы больше не могли.
Прошлую ночь Осмонд, Адела и Карвин провели в повозке. Адела боялась, что мстительный дух Зофиила покинет тело, зарытое под полом. Говорят, что младенцев нельзя оставлять в одной комнате с покойником. Дух умершего может войти в ребенка через открытый рот и завладеть его душой.
Прочие остались ночевать в хижине. Мы присыпали могилу солью, зажгли в углах четыре свечи и приготовились бодрствовать. Лишнюю землю мы равномерно распределили по всему полу. Если нам повезет, пастухи никогда не узнают, что спят на могиле. Все мы, возможно, спим на костях и не догадываемся об этом.
Всю ночь мы не смыкали глаз. Разговаривать не хотелось, мы осмеливались лишь украдкой бросать друг на друга осторожные взгляды. Каждого мучил вопрос: кто убил Зофиила? Неужели он? Или он? Не хотелось верить, что в смерти фокусника виновен кто-то из нас. Гораздо спокойнее было думать, что жертву настиг епископский волк.
Вспыльчивый Осмонд грозился убить фокусника и вполне мог ударить Зофиила, но никогда бы не напал сзади, и уж точно ему бы не хватило духу отсечь мертвому руки.
Родриго? Меньше всего мне хотелось думать на него, но ведь и он дважды набрасывался на Зофиила с кулаками. Мне вспомнился день, когда Родриго высек Жофре — чего-чего, а решительности ему было не занимать. Но почему сейчас? Если Родриго считал Зофиила виновным в смерти Жофре, у него была возможность отомстить раньше.
Если у кого и был настоящий повод для ненависти, так это у Сигнуса. Жажда мщения, питаемая постоянными унижениями, могла долго тлеть в душе юноши, пока не вспыхнула ярким пламенем. Одно неосторожное слово насмешника — и гнев Сигнуса мог выплеснуться на Зофиила. Возможно, кровь на одежде юноши принадлежала не только зарезанной овце? А Плезанс и убитая девочка? Мы до сих пор не знали, причастен ли Сигнус к этим смертям. Присяжные приговаривали к повешению, имея для этого гораздо меньше оснований. И все же мне не верилось, что кроткий Сигнус способен на хладнокровное убийство.
Нет, спокойнее было думать, что во всем виноват волк. И, словно в подтверждение моих мыслей, звук, которого мы страшились больше всего на свете, снова прорезал ночную тишину. Сигнус вздрогнул, со страхом уставился на могилу и вскочил на ноги так поспешно, что врезался в стену спиной. Огоньки свечей, плававшие в восковых озерах, еле чадили, но Сигнуса испугали не они. В центре могилы появился крошечный сгусток голубого пламени.
— Т-т-трупное свечение, — заикаясь, пробормотал Сигнус. — Зофиил... это его дух.
Он бросился к двери и распахнул ее. В хижину ворвался холодный воздух. Огонек пропал, погасли и свечи.
Что-то заставило меня обернуться к Наригорм. Ее бледная кожа светилась в лунном луче, проникшем в хижину из раскрытой двери. Свернувшись в клубок, Наригорм неотрывно смотрела в то место, где недавно возник голубой огонь. Растопырив пальцы, девочка протягивала руку к могиле, словно хотела схватить пламя. Мне был знаком этот жест: ночью в овраге у знахаркиной хижины Наригорм так же двигала рукой, а волк выводил свою бесконечную песнь.
