Не знает об этом и Твердунин И.М., хотя уж ему-то, казалось бы, следовало поинтересоваться - он числится здесь главным инженером, и каждый рабочий день ровно в восемь тридцать открывает дверь кабинета в одноэтажном приземистом здании кладбищенской конторы. При переезде из Голопольска Игнаша слезно просил Шурочку пустить его, как прежде, по производству. Однако в тот момент ни на одном из предприятий Краснореченска подходящей вакансии не нашлось, и его на время сунули куда попало. Когда же месяца через четыре Твердуниной позвонил директор завода "Метиз" с предложением взять мужа начальником гальванического цеха, Игнатий Михайлович отказался наотрез, мотивируя тем, что он, мол, не летун какой с места на место скакать. Александра Васильевна настаивать не стала, и Игнаша продолжил кладбищенскую жизнь (чего, зная неуступчивый характер жены, уже и не чаял). Прелесть же новой работы заключается в том, что, покомандовав с утра несколькими могильщиками и хромым сварливым садовником Патрикеевым, Игнатий Михайлович вешает на дверь записку, что уехал в главк, а сам берет удочки и с легким сердцем спускается к реке, подмывающей северный край городского погоста...
Балабука Ф.Н. по прибытию на станцию назначения был отозван в сторону двумя неприметными молодыми людьми в похожих светло-серых пиджаках - один из них так и сказал: на минуточку, мол. Поставив чемоданы и отряхнув ладони, Балабука Ф.Н. проследовал за ними - после чего двенадцать лет о нем не было ни слуху, ни духу. Фируза уже отчаялась его дождаться, но однажды он встал на пороге - худой и сутулый. Горько и радостно плача, она спросила, где же он был все эти годы. Балабука хмуро ответил, что овладевал плотницким мастерством и учился класть печи. Все остальное ей пришлось буквально вытягивать из него клещами, - но многого она так и не узнала...
Про Алексея и Анастасию Найденовых, конечно, хотелось бы сообщить что-нибудь совершенно определенное - вроде того, например, что Найденовы поначалу обосновались... ну, допустим, где-нибудь в Старопименске обосновались... а после рождения ребенка, то есть примерно через год, перебрались, положим, в Голопольск... а затем, когда мальчик подрос, уехали, к примеру, в Бурьянки, - и уж как там сложилась их счастливая жизнь, никому не известно.
Но увы, увы - это самое "никому не известно" должно прозвучать гораздо раньше, и вот почему.
Уже через три недели правительство смогло взять события в Маскаве под контроль. Большинство экспертов сошлось во мнении, что это стало возможным почти исключительно благодаря трагической и нелепой гибели Кримпсона-Худоназарова С.М., повлекшей временный арест его авуаров и иссякание денежных потоков, шедших, как показало последующее расследование ФАБО, на обеспечение финансовых механизмов восстания. Важную роль сыграло и то, что Зарац В.В., руководивший коалицией левых сил, в конце октября неожиданно резко переменил политическую позицию, выступив инициатором примирения и одним из авторов воззвания к народам Маскава, вошедшего в историю под названием "письмо сорока семи". Уже в середине ноября Зарац В.В. был кооптирован в парламент, возглавил вновь образованную "умеренную" фракцию КСПТ и много сделал на ниве социального согласия.
К сожалению, последние дни возмущений омрачились бесчеловечной деятельностью так называемых "соцтрибуналов", учрежденных в некоторых районах Маскава левым крылом КСПТ и взявших на себя, по их собственным декларациям, "народный контроль за порядком и законностью". Чем яснее становилось, что восстание утихает, теряя пыл и напор первых дней, тем с большей жестокостью действовали соцтрибуналы, стремясь истребить проявления любого инакомыслия, опасного для развития революции и именуемого, в их терминологии, "социзменой". Как ни парадоксально, большая часть соцтрибунальцев, торопливо и неряшливо вершивших расправу над заподозренными в социзмене, вскоре сами становились жертвой деятельности соцтрибуналов, а на их место приходили новые энтузиасты. Этот страшный механизм крутился до двух часов ночи шестого ноября, когда на Миусской площади был осуществлен последний бессудный расстрел большой группы видных членов КСПТ и народных активистов.
Город долго пребывал в глубоком обмороке, но мало-помалу ожил и зализал раны. Интенсивные восстановительные работы в Рабад-центре не прекращались на протяжении нескольких месяцев. Более всего пострадала "Маскавская Мекка", владелец которой, Топоруков Ц.С., был случайно убит в суматохе бессмысленного штурма. Через год у Малахитовой арки состоялось торжественное открытие траурного мемориала, посвященного жертвам октябрьских событий, и в неспокойном мире людей стало одним вечным огнем больше.
