Маски Пиковой дамы полностью

Если дружеской близости с Пушкиным дневник посланницы не показывает, то восхищение с заметной долей женского любования в отношении к императору заметно при каждом его упоминании. Даже когда возникают нелестные характеристики «победителя» и «триумфатора», то острие критики обращено не на самого государя, а скорее на дамский эскорт, который повсюду следует за ним.

Еще больше ревность заметна при описании возможных фавориток — Строгановой, Завадовской, Урусовой. Долли не удерживает колких слов в их адрес. О первой: «Капризное выражение лица, которое ей очень идет… вот в чем ее главная прелесть». О второй: «Как можно бы было полюбить ее, если бы в ней были жизнь и душа!» О третьей: «Лицо, на котором написано сознание своей красоты, бесстрастно».

Только законная супруга государя до поры не вызывает раздражения. Однако и ей достается: «Поговаривают, что она больна грудью, и что это скрывают от Императора, но в таком случае, зачем же танцует и скачет, как девочка?! Ей 32 года… зачем же губить себя танцами?»[416] Александра Федоровна «прежде всего и в высшей степени женщина, и ее нежная натура находится под влиянием того, что заполняет ее повседневность, а семейная жизнь у нее такая счастливая… Серьезное же и мучительное в жизни Императора как государя доходит до нее как бы издалека, словно сквозь какую-то вуаль».

Посланница не задается вопросом: а, возможно, император и хотел дома, где «все мучительное» остается за порогом? Женщины, позволяющей ему быть просто мужем и отцом — человеком?

Вот тут следует вспомнить прощальное письмо Александра I молоденькой Долли, где царь уверял ее, что вовсе не несчастен. Видимо, его попытались утешить, полагая, что он изнывает под бременем власти. Теперь настала очередь другого венценосца.

После разразившегося в Польше восстания, когда графиня Фикельмон будет всей душой сочувствовать инсургентам, она обнаружит у Николая I трагический надлом, едва не раздвоение личности. Под 28 сентября 1831 года в дневнике помещена развернутая запись: «Во время обеда я сидела рядом с императором. Он долго разговаривал со мной. Несколько раз я уловила глубокую грусть в его улыбке и горечь в словах, должно быть невольно, неосознанно, но вырвавшуюся из глубины сердца; в его душе кровавая рана, оставленная польскими событиями, и это так ощутимо!»

Дальше посланница словно заклинает самое себя: «Я отнюдь не сторонница мер, предпринятых Императором. Должна даже заметить, мой независимый дух видит в нем деспота, и как такового я осуждаю его строго, без всякого ослепления. Но это не мешает мне примечать в нем и нечто возвышенное, благородное, исключительно благородное. Уверена, что, если бы этот человек больше доверял своей интуиции и вслушивался в добрые, мудрые советы, его поступки были бы всегда благими, справедливыми и разумными!» То есть в хороших руках государь был бы хорош.

«Но он молод, окружен неподходящими людьми, наделен как монарх абсолютной, деспотической властью, оказывающей развращающее влияние на характер любого самодержца». И где же подруга, способная разделить с государем несчастья? «Его жена хрупкое и грациозное небесное создание… Ее душевных сил хватает только на то, чтобы упиваться счастьем и наслаждениями. Более сильные побуждения оказались бы роковыми для этого красивого воздушного создания… Энергичная женщина, способная воспринимать жизнь во всей ее серьезности рядом с императором, могла бы стать ангелом-хранителем России!»[417]

Поле для ночного визита готово.

К счастью для посланницы, наследственная навязчивость мадам Хитрово сдерживалась в ней уздой хорошего тона. Но из дневника видно, что Дарья Федоровна, помимо воли, влюблена в «деспота». Как пелось в известном романсе начала XIX века, посвященном цесаревичу Константину Павловичу: «Я люблю, люблю тирана…»[418]

В воображении дама уже примерила на себя роль «ангела-хранителя». Ведь «энергичная женщина, способная воспринимать жизнь во всей ее серьезности», — это самохарактеристика.

«О, какие значительные и ужасные вещи вижу я в этом ремесле властелинов! — восклицала графиня в начале 1832 года. — Как я счастлива, что не родилась таковой! И все же мне кажется, что я сумела бы глубоко осознать великое предназначение быть на троне. Как расцвела бы моя душа, как благословляла бы я Господа за этот великий, высокий долг… Разве это не безумие, размышлять таким образом?»[419]

Тем не менее она размышляла.