Зато ему открываются иные картины, которые также проходят мимо зрения «нормальных» людей, как мимо него камни злых детей и удары кучерской плети. Для Евгения реально «тяжело-звонкое скаканье / По потрясенной мостовой».
Для Германна тоже станет реальностью подмигивание Старухи из гроба. Пушкин серьезно интересовался психическими расстройствами. В его библиотеке имелась книга французского психиатра Франсуа Лере «Психологические фрагменты о безумии» 1834 года. Несчастья такого рода были и в семье Натальи Николаевны, и в его собственной[545]. Поэт опасался подобной участи. Но «все, что гибелью грозит, / Для сердца смертного таит / Неизъяснимо наслажденье». Кроме того, изучение пограничных состояний разума расширяло восприятие.
Поэтому не стоит решать описанную еще Достоевским проблему: «Вы не знаете… вышло ли это видение из природы Германна, или действительно он один из тех, которые соприкоснулись с иным миром»[546] — в плоскостном ключе. Достоевский говорил не о болезни в обыденном понимании, а о «соприкосновении с иным миром». Но дорогу к этому соприкосновению открывает «природа» каждого человека. Кто-то предрасположен к обостренному восприятию, кто-то нет.
Вопрос не в том, когда именно герой сошел с ума: в момент подмигивания графини из гроба, или был с самого начала предрасположен к душевной болезни? А в том, когда его разум начал видеть нечто, помимо обыденной реальности как у Евгения. Когда он перестал ощущать окружающий мир?
Справедливо утверждение, что Германн уже в начале повести имеет склонность к психическому расстройству. В середине XX века отечественные исследователи старались сделать упор на реализме, поэтому даже из текста, пронизанного мистикой, ее изгоняли, оставляя одно заболевание[547]. Действительно, Пушкин последовательно описал все стадии погружения героя в хаос безумия: от скрытой веры в историю Томского, через ритмизацию своих движений при сгребании денег во сне и покачивания Старухи, до галлюцинаций. И наконец, до оплошности за карточным столом, которую герой объясняет «тайной недоброжелательностью» мертвой графини[548]. Этот последний удар добил его — больше Германн не воспринимает внешнюю реальность. В Обуховской больнице он не отвечает на вопросы, потому что не слышит их.
Совсем иначе должен был реагировать герой устной новеллы про игроков, которую записал со слов Пушкина на вечере у Карамзиных молодой автор Владимир Титов и которая известна нам как «Уединенный домик на Васильевском острове». В ней от пережитого потрясения Павел сходит с ума. Он покидает город и у себя в деревне показывает признаки помешательства.
Давно отмечено, что поведение Павла: отрастил бороду, отдавал приказания записками, никого не желал видеть, избил случайно заглянувшего к нему лакея — похоже на помешательство графа Матвея Александровича Дмитриева-Мамонова.
Матвей Александрович — одна из самых загадочных фигур в раннем декабристском движении. Сын предпоследнего фаворита Екатерины II, он происходил из древней фамилии, чьи предки восходили к князьям Смоленским и чья родословная отмечена в «Бархатной книге». Граф предавал неправдоподобное значение тайне своего появления на свет, подозревая, что его матерью стала не супруга отца, а сама императрица. Несметно богатый, Мамонов в 1812 году на свои средства организовал ополчение и, командуя им, прошел от Москвы до Германии, где поссорился с союзниками-австрийцами, избил и посадил под арест генерал-полицмейстера армии Федора Федоровича Эртеля и был сначала переведен Александром I в штаб 1-го Кавалерийского корпуса и вскоре подал в отставку[549].
Вместе с Михаилом Орловым он основал Орден русских рыцарей — первую тайную организацию, крайне узкую и законспирированную. Разрабатывал идеи создания в России по английскому образцу сословия пэров[550] — наиболее высокородных и богатых землевладельцев, которые собрали бы Палату, чтобы влиять на монарха или править без него. Боярская дума или замена самодержавия властью олигархии.
Мамонов с особой любовью описывал резиденцию пэра — замок или крепость, которая должна была вмещать войска и быть вооружена артиллерией. Есть сведения, что он приступил к возведению чего-то подобного у себя в имении Дубровицы под Москвой. В 1821 году, когда началось восстание греков за независимость от Турции, Михаил Федорович Орлов готовился со своей дивизией поддержать выступление Александра Ипсиланти, чтобы затем превратить войну на юге в гражданскую. Орлов рассчитывал двинуть революционные войска на Москву — в тот момент незащищенную — использовав крепость «пэра» в Дубровицах как опорный лагерь[551].
