Чистилище существует в католицизме как место предварительного заключения, где человек очищается от грехов. Загряжская — не тайная католичка. Но ей недосуг разбираться в тонкостях различия вер — «угорелая и впопыхах» — касательно духовной жизни. Не зря у Пушкина в дневнике сразу после истории, рассказанной Натальей Кирилловной «с большой живостью» о том, как княгиня Екатерина Дашкова прошла через алтарь придворной церкви, помещены слова: «Как вам не стыдно, — отвечала Екатерина, — вы русская — и не знаете своего закона»[193]. Эти же слова можно применить и к самой Загряжской.
Как и она, старая графиня — дитя своего времени, вольтерьянка, в лучшем случае деистка. А, возможно, и хуже. Павлищев записал историю об одном из своих родственников: «Алексей Михайлович Пушкин был свитским офицером и профессором математики в Москве. Религиозный родственник его Василий Львович (дядя поэта. —
Вдруг барин смертельно занемог, никого к себе не пускал, и слуга-философ услышал через дверь два «спорящих голоса», хотя знал, что никого, кроме хозяина, в спальне нет. Слуга распахнул дверь и «увидел своего патрона и учителя среди комнаты, размахивавшего руками, испуганного и поистине страшного в испуге. Алексей Михайлович, устремив глаза на какой-то невидимый лакею предмет и ругаясь с каким-то таинственным гостем… кричит, что есть мочи:
— Пошел, пошел прочь! Не мешай нам; мы тебя не спрашиваем»[194].
Две недели, до самой кончины барина из-за его двери была слышна «загадочная перебранка». Василий Львович, днем посещавший больного, «рассказал множество других странных подробностей», но внучатый племянник счел «излишним о них распространяться». От Ольги Сергеевны ее впечатлительный брат знал о них и представлял, чем грозит кощуннику-вольтерьянцу посещение «таинственного гостя». Если он делал графиню вольтерьянкой, значит, предполагал трудный уход из жизни, по крайней мере «внезапный», без причастия.
Разговор родственника-вольтерьянца с неведомым посетителем чем-то напоминает последнюю беседу графини с Германном, если вспомнить единство имени героя с Сен-Жерменом и наделить самого бедного инженера инфернальными свойствами. Например, в польском фольклоре, знакомом Пушкину через друзей-поляков, черти по национальности то русские, то немцы. «Хромой или рогатый, шваб или москаль — один черт», гласит польская пословица[195]. Что соответствует указанию повести: «Отец Германна был обрусевший немец». Герой начинает пованивать серой.
Другое его свойство — проходить сквозь запертые двери — давно ставит исследователей в тупик и трактуется как намеренная ошибка Пушкина, допущенная для параллелизма с появлением привидения Старухи в спальне у Германна. «Карета тяжело покатилась по рыхлому снегу. Швейцар запер двери. Окна померкли. Германн стал ходить около опустевшего дома. <…> Ровно в половине двенадцатого Германн ступил на графинино крыльцо и взошел в ярко освещенные сени. Швейцара не было». — Тень старухи «скрылась, шаркая туфлями. Германн слышал, как хлопнула дверь в сенях… Он вышел в другую комнату. Денщик его спал на полу… Дверь в сени была заперта».
«Намеренная ошибка» Пушкина перестанет быть ошибкой, если допустить, что действие разворачивается не в реальном Петербурге, а в том месте, где Германн может приходить мучить Старуху, так же как она приходит мучить его самого, и при этом не обращать внимания на замки. При виде пистолета графиня «оказала сильное чувство. Она закивала головою и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима». Но, когда Германн, покидая дом, вновь вошел в спальню, мертвая хозяйка «сидела окаменев; лицо ее выражало глубокое спокойствие». Сцена готова к повторению.
Давно подмечено, что действующие лица повести ведут себя не как живые люди, а как на время оживающие автоматы. Быть может, не автоматы?
Германн в спальне графини.
Германн у подъезда дома графини.
Сообразно распределению ролей между прототипами прикрытия — Голицыной и Загряжской — разделено и прошлое. Вот нарумяненная и затянутая в платье графиня сидит на балу — это обветшалый фасад. Вот она беседует с внуком, бранит Лизу, остается одна в комнате среди «дамских игрушек» — это внутренняя жизнь.
