Портрет пожилой Екатерины II в белом капоте.
После случившегося Константину пришлось удалиться в Стрельню и почти не показываться в Петербург. Так образ «повивальной бабушки» через «желтый роброн» вносит в историю Екатерины II мотив смерти, с которой как-то связан и ее внук Константин Павлович.
Последний действительно, сам того не ожидая, подтолкнул бабушку к двери гроба. Смерть Екатерины II во многом лежала пятном на его совести. Считается, что пожилую императрицу постиг удар после неудачного сватовства великой княжны Александры Павловны к шведскому королю Густаву III. Жених, гостивший в Петербурге, неожиданно покинул город, не договорившись с принимающей стороной о вероисповедании невесты. Екатерина II тяжело пережила оскорбление и вскоре скончалась.
Но реально удар случился несколькими днями ранее и лишь наложился на события со сватовством. Свидетельница происходившего княгиня Варвара Николаевна Головина писала: «На одном из воскресных балов» императрице сообщили «о случае жестокости, проявленной Великим князем Константином по отношению к одному гусару. Он с ним ужасно обошелся. (Ударил солдата по лицу и выбил ему зубы. —
Ответственности Константин морально не принял. Хотя, видимо, чувствовал ее. Поэтому везде, где только мог, говорил о пожилой Екатерине II дурно, бранными словами[215]. Таким образом, он отгораживался от собственного проступка. Если человек, которому нанесен ущерб, плох, то и вина уже как будто — не вина. Такая дремучая логика.
Так, через повивальную бабушку и ее желтый роброн, перекликающийся с желтым платьем графини из «Пиковой дамы», мы подошли к смерти Екатерины II. Ее, оказывается, тоже напугали до апоплексического удара, но не пистолетом, не прямым разговором, а поступком — проявлением отъявленной жестокости. Отсутствием милости, о которой она столько говорила, к которой столько призывала…
В петербургской повести на балу к Томскому и Лизе подошли три дамы с вопросом: забвение или сожаление? В самой сцене нет ничего примечательного — ответив на вопрос, Томский выбирал партнершу. Оставим пока в стороне третью спутницу, хотя ее явление необычно. Забвение или сожаление, иной перевод — сочувствие — дарили источники, бившие в Аиде.
Воды Леты или Забвения окружали зеленые кипарисы, из них пили простые смертные и забывали прошлое. Они обречены были скитаться в темноте и вспоминали дом, только когда живые лили на жертвенник кровь. Другой источник — воды Памяти или Флегетон — располагался под белыми тополями. Их пили посвященные тайных мистерий. Сохранив память прошлого, они попадали на елисейские поля — в Элизий.
Мы говорим о времени, когда аналогии с античными мифами были свойственны и для литературы, и для архитектуры, и для живописи, и для повседневного мироощущения людей, воспитанных в классической культурной традиции. Пушкин в «Прозерпине» 1824 года подробно изобразил Аид, отделив и даже противопоставив Флегетон Лете.
Изобразив Екатерину II у озера напротив обелиска, Боровиковский поместил ее у вод Вечности. Она могла сказать: вот мои дела — и показать на памятник победам. Не кануть в Лету. К последней ее тянуло зеленое — кипарисовое — одеяние, оболочка, или грехи.
Тот же контекст и у встречи императрицы с Машей Мироновой на берегу озера. Однако, меняя цвет ее наряда с зеленого (кипарисового) на белый (тополиный), Пушкин делал Екатерину посвященной и указывал на воды Памяти.
Рассказ Смирновой-Россет о том, как император Николай I в день казни декабристов бросал платок в тот самый Царскосельский пруд, но прервался, вызванный курьером, показывает незавершенность действия. Возможность иного исхода. Которого и ждал Пушкин: «Еще таки я все надеюсь на коронацию: повешенные повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна»[216], — писал он 14 августа 1826 года Вяземскому из Михайловского.
