Маски Пиковой дамы полностью

Однако Вяземского считали слишком либеральным, не принимали в большую игру. Он получил придворный чин, но к делу не прилепился, хотя просил дать ему место «доверенное, где… было бы более пищи для деятельности умственной, чем для чисто административной», назначить его «лицом советовательным и указательным» — «род служебного термометра»[360]. В советах сторонника конституции усматривали вред. Тем более что несмотря на трепетное отношение к собственному княжескому роду и требование «оградить дворянство», Петр Андреевич вовсе не был союзником проекта «контрреволюции революции Петра». Что вскоре ярко обнаружилось в момент восстания в Польше, когда Россия ему снова «огадила».

А царь всегда «женат» на своей стране.

Последнее не могло не создать между Германном и Лизаветой Ивановной любовного напряжения. Хотя в реальности Николай Павлович и Елизавета Алексеевна питали друг к другу чувства, не похожие даже на расположение. Супруга Александра I противилась избранию его наследником. Оба царевича казались ей неподходящими: Константин еще с юности был злым и вредоносным существом, а Николай просто пустым местом. В сентябре 1819 года она, в очередной раз шокированная тем, что новорожденную дочь великого князя начали упоминать за богослужением раньше сестер императора — знак приближения к престолу, — писала о свекрови: «Она с таким упорством видит Николая и его потомство на троне, что это испугало бы меня, если бы речь шла о ком-нибудь другом»[361].

Елизавета Алексеевна, кажется, была единственным современником, включая противников-декабристов, которая отказывалась признать поведение молодого царя на Сенатской площади достойным. Она во всем случившемся винила исключительно его: «Мой император был уверен, что устранил все неопределенности в престолонаследии. Все зло произошло от поспешности Николая… Он знал о существовании Акта… не следовало торопиться с присягою Константину… Но, Боже, как начинается сие царствование! Стрельбой из пушек по своим подданным! Говорят, что Николай в полной мере чувствовал это и, отдавая приказ, воскликнул, ударив себя по голове: „Какое начало!“ И пусть чувство сие глубоко запечатлится в нем!» Далее об Александре I: «Он смог бы заглушить его (заговор. — О. Е.)… он следил за всеми нитями, и вскоре оборвал бы оные таким образом, что никто, кроме самих участников, ничего бы не заметил… Душа и ум^{15}, направляющие все это (расследование. — О. Е.) уже далеко не те… Нет, я не согласна с мнением тех, кто считает, что империя подвергалась опасности. Это лишь после его смерти, но при жизни никакой опасности не было. Все могли спать спокойно… Остерегайтесь предсказаний, подобных заявлению Николая о том, что его царствование будет продолжением правления брата. Легко говорить, но трудно делать. Особенно при такой разнице характеров»[362].

О каком притяжении в подобных условиях могла идти речь? Даже дружеские отношения исключались. В 1817 году великий князь писал невесте, въезжавшей в Россию: «По отношению к императрице Елизавете надобно совершенное внимание, но ни в коем случае ни малейшей доверенности». Письма последней к матери показывают причину таких слов.

Так же, как сам Александр I уже не боялся жены на пороге ее смерти и позволил себе сближение с родным, безусловно любимым человеком, императрица Елизавета Алексеевна прониклась его болью на одре. В ней открылась безграничная нежность к тому, кого она на самом деле любила и ставила выше всех на свете. Как в дни войны с Наполеоном ее притянули страдания дорогого существа. Она умылась предсмертными муками мужа, разделив их до конца — держа его за руки, пытаясь расслышать речь, мешая в беспамятстве снять пластыри и горчичники, успокаивая на вопрос: «Почему мне так больно?» Последними словами императора стали: «Я хочу спать». Впервые, повторявший об Александре I на разные лады: «Наш царь дремал», — поэт попал в точку. Но даже не знал этого.

После смерти августейшего супруга несчастная женщина писала душераздирающие послания: «Не знаю, что буду делать и куда поеду, но только не в Петербург, это было бы для меня просто немыслимо!»; «С другой стороны, если не ехать в Петербург, то тогда где приютиться? Пришлось бы искать среди зимы еще одно жилище»[363].

Марк-графиня испугалась. На ее вопрос из столицы ответил новый император. Он подтвердил завещание брата и оставил Елизавете полное содержание царствующей императрицы размером в миллион (вдове государя полагалось четвертая часть против прежнего). Это тоже оскорбило Психею: «Пожалуй, уж слишком, писать, что я обрету душевный покой и утешение в их семействе. Точно так же почитаю я неделикатным упоминать о моем будущем: вас как будто уверяют, что мне не дадут умереть с голоду».