Эта пятерка рассеялась на временном отрезке, перекрывавшем целое тысячелетие: согласно табло Колеттис был в 1651, а Метаксас — в 606 годах до нынешнего времени, что соответствовало 408 и 1453 годам после Рождества Христова. Остальные работали с экскурсантами между этими двумя датами. Пока я глазел на табло, Колеттис переместился верх по линии более, чем на столетие.
— Они убыли, чтобы посмотреть на мятежи, — кротко заметил Меламед, а Капистрано, тяжело вздохнув, кивком подтвердил правильность его догадки.
Паппас сварил для меня крепкий кофе. Капистрано откупорил бутылку турецкого бренди, которое, как я тут же обнаружил, проглотить было не так уж легко. Он ободряюще подтолкнул меня под ребра:
— Пейте, это лучшее пойло из всех, что удастся вам испробовать на протяжении последних пятнадцати столетий!
Я вспомнил совет Сэма, заключавшийся в том, что мне не помешает, если я научусь пить спиртные напитки, и через силу протолкнул пойло внутрь желудка, страстно при этом мечтая о травке, о наркопузырьке, о табачном дыме — то есть, о чем-нибудь более пристойном.
Пока я в расслаблении отдыхал со своими товарищами по новой работе, в комнату вошел один из патрулей времени. Он не воспользовался сканирующим устройством, чтобы получить разрешение войти, не удосужился даже постучаться — просто ввалился.
— Неужели нельзя быть повежливее? — пробурчал Паппас.
— Разлагаетесь? — иронично произнес патруль. Он с размаху плюхнулся в гамак и расстегнул гимнастерку. Это был нордической внешности верзила с волосатой грудью, которая, вследствие этого, казалась покрытой золотой кольчугой до самых ключиц. — Новичок? — спросил он, рывком повернув голову в мою сторону.
— Джад Эллиот, — сказал я. — Курьер.
— Дэйв Ван-Дам, — представился он в ответ. — Патруль. — Моя рука скрылась в его огромной лапище. — Смотрите, не попадайтесь мне на любовных штучках вверху по линии. Лично меня это не трогает, но в интересах дела я человек строгих правил. За что всех нас и ненавидят — мы люди неподкупные. Попробуйте сунуться ко мне — сами убедитесь.
— Это комната для отдыха курьеров, — попробовал было возмутиться такой бесцеремонностью Капистрано.
— Вам нет нужды напоминать мне об этом, — сказал Ван-Дам. — Хотите верьте, хотите — нет, но читать я умею.
— Значит, вы теперь — еще один курьер, так что ли?
— Вы, наверное, не станете возражать, если я позволю себе немного расслабиться среди своих оппонентов? — Патруль ухмыльнулся, почесал грудь и приложил к губам горлышко бутылки с бренди. Довольно много отпив, он громко рыгнул. — Господи, что за гнусный сегодня денек! Знаете ли вы, где мне довелось побывать сегодня?
Внешне, казалось, всем это было совершенно безразлично. Но он все равно продолжал:
— Весь день я провел в тысяча, будь он проклят, девятьсот шестьдесят втором году! Обследуя каждый этаж этого стамбульского, черти бы его побрали, отеля «Хилтон» в поисках двух подозреваемых времяпреступников, занимающихся нелегальным провозом произведений искусства. Мы прослышали о том, что они проносят с собою золотые монеты и римскую стеклянную посуду из 1400 года перед нынешним и перепродают их американским туристам, останавливающимся в «Хилтоне». Вырученные за это деньги вкладывают в покупку биржевых акций и доход с них припрятывают в одном из швейцарских банков, откуда и изымают значительно округлившиеся за много лет суммы — сами понимаете, за счет процентов — в наши дни. Господи! Ведь, ну сами же понимаете, так можно сделать МИЛЛИАРДЫ! Акции покупаются в годы бурного подъема и изымаются из обращения на целое столетие, в результате чего можно завладеть всем миром. Так вот, может быть так оно и есть на самом деле, но перерыв весь этот чертов «Хилтон», мы ничего не обнаружили, кроме законного для тогдашнего времени свободного предпринимательства! Вот! — Он еще раз приложился к горлышку. — Пусть произведут повторную проверку там, наверху по линии. И сами ищут этих своих чертовых времяпреступников!
— Это комната отдыха курьеров, — еще раз напомнил ему Капистрано.
Патруль снова не обратил ни малейшего внимания на его слова. Когда он в конце концов ушел минут через пять, я спросил:
— Они, что, все такие?
— Этот — как раз один из тех, у кого наиболее изысканные манеры, — пояснил мне Капистрано. — Большинство остальных — это настоящие грубияны!
Меня уложили в постель, включили гипнокурс греческого языка периода Византийской империи, и, когда я проснулся, я был в состоянии не только заказать себе еду в таверне, купить тунику или соблазнить девственницу, прибегнув к византийскому жаргону, но знал и несколько таких фраз, от которых могли покраснеть святые, изображенные на настенных фресках Айя-Софии. Мне были неведомы такие выражения, когда я был студентом в Гарварде, Йеле или Принстоне. Хорошее дело — этот гипносон.
