Чувствительное растение-мутант заполонило Землю, обрекая человечество на смерть. У людей осталась одна-единственная надежда — Масса Причера, невероятное творение человеческого разума, пытающееся нащупать контакт с иными мирами, где человек смог бы начать все сначала. Но на умирающей Земле некое древнее и могущественное Зло жаждет подчинить Массу Причера себе...
Чаз Сант выудил эту фразу Швейцера из самого отдаленного уголка памяти. Она должна была помочь подавить незатихавшее внутреннее раздражение, вызванное очередным провалом на экзамене. Положительный результат теста на паранормальные способности являлся обязательным условием для работы на Массе Причера. Если Чаз во что-то и верил, так именно в эту трезвую и ясную мысль, заключавшуюся в лаконичных словах древнего гуманиста; однако не так-то просто оказалось справиться с раздражением, которое всегда с такой легкостью захлестывало его. Чаз был совершенно уверен, что способностей для прохождения теста у него более чем достаточно, но каждый раз во время испытаний ему словно кто-то преднамеренно мешал...
От этих мрачных размышлений его оторвал пронзительный скрежет тормозных колодок и последовавший за этим резкий толчок. Чаз поднял голову и удивленно осмотрелся. Пассажиры ошеломленно вертели головами, пытаясь понять, что происходит. Тормоза все скрежетали, скорость стремительно падала, ремни безопасности с силой вжимались в вертикально подвешенные тела пассажиров.
Резко дернувшись, вагон остановился, на мгновение воцарилась звенящая тишина. Потом со стороны головы поезда один за другим донеслись взрывы — довольно слабые, поскольку их приглушил защитный слой, который обеспечивал стерильность экспресса, совершавшего рейс из Чикаго в Висконсин-Деллс.
Через несколько секунд тревожная тишина взорвалась гулом голосов. Это был самый обычный, битком набитый вечерний рейс, и все двести сорок упакованных в ремни безопасности пассажиров, казалось, заговорили разом, делясь предположениями о случившемся. Место Чаза находилось у длинного окна с правой стороны вагона, однако за толстым двойным стеклом он не увидел ничего необычного. Лишь полумрак да бурый осенний пейзаж зараженной долины, поросшей сорняками, — некогда ухоженные поля теперь заросли молодым осинником и редкими кустами ягод Иова с золотистыми смертоносными плодами.
Чаз вытянул шею, стараясь рассмотреть, что происходит впереди. Но поезд остановился именно там, где рельсы поворачивали налево, ныряя в сосновый лес, поэтому он увидел лишь темные силуэты деревьев да выпуклое окно головного вагона.
— Диверсия! — прошептала женщина, покоившаяся в коконе из ремней безопасности слева от Чаза. Он взглянул на соседку. Худое, бледное лицо, если не считать небольших пятен румянца на высоких скулах, нервный, натянутый тон. — И как всегда, на вечернем рейсе. Наверняка пути впереди взорваны. Если защитный слой вагона нарушится, то нас не пустят обратно в Деллс...
Женщина закрыла глаза, ее губы беззвучно зашевелились в молитве или каком-то заклинании. На вид ей было около тридцати, но время не пощадило привлекательного лица. В вагоне по-прежнему стоял галдеж, но через минуту поезд дернулся и, медленно набирая скорость, двинулся вперед. Когда вагон, преодолев изгиб, выбрался из лесополосы, Чаз разглядел, что явилось причиной остановки поезда. Справа от рельс, у подножия насыпи, темнел покореженный предмет.
Диверсантом оказался необыкновенно худой человек лет пятидесяти, одетый в комбинезон с обрезанным верхом и толстый вязаный свитер красного цвета. Похоже, в одном из музеев, что в избытке имелись на зараженной территории, бродяга откопал настоящий антиквариат — старинную железнодорожную дрезину. Небольшая платформа с мотором; рядом валялись коричневые картонные ящики, видимо со взрывчаткой. Этим сооружением диверсант и пытался протаранить головной вагон состава.
