И едва сказал он это, пронёсся по избе вихрь. Сами собой растворились оконные рамы, и вымело наружу, в холод, опустевшие миски да кружки, а тут, напротив, повеяло теплом, и сильные пальцы Отшельника обхватили моё левое запястье, рванули вниз, вглубь. Я успел ещё заметить, как летит мне в лицо моя же тень – тяжёлая словно базальтовая глыба, и понял, что погружаюсь внутрь неё, падаю в бездну… Вернее, в небо.
Фиолетовое, холодное небо, разрезаемое то тут, то там, зигзагами розовых молний – казалось, те били снизу вверх. Клубились в нём сизые тяжёлые облака, готовые разразиться не то ливнем, не то снегом. Вдали рокотал гром, дул порывистый холодный ветер, хотя особой стужи в нём я не ощущал. Такие ветры бывают и летом, когда жара наконец-то уходит.
А сам я уже никуда не падал, а сидел на земле. Вернее, на тускло-зелёной траве – высокие стебли качались у меня перед глазами, прямо как давным-давно, в Чернополье, когда нянюшка Феклуша ходила со мною в степь… тогда мне это представлялось путешествием на край света, уж став постарше, узнал я, что всего-то версты полторы от имения.
– Вот тут говорить удобнее, – улыбнулся Отшельник, сидевший в трёх аршинах от меня. Одет он был уже совсем иначе – закутан в грязно-бурый шерстяной плащ до икр, на ногах сандалии из толстой кожи, седые волосы перехвачены широкой тёмно-синей лентой. И никакой бороды – гладко выбритые щёки.
– Где это мы? – вырвалось у меня.
– Я зову это место Сиянием, – ответил Отшельник, – но есть Иные, что называют его иначе. Вообще о нём мало кто знает – просто потому, что мало кто способен сюда пробиться. Так что здесь удобно говорить – никаких лишних ушей.
– Где же Алёшка? – завертел я головой, но ничего, кроме колючей травы, не обнаружил.
– На этом же слое, но подальше, в полусотне вёрст отсюда. – Губы Отшельника чуть раздвинулись в улыбке. – Я там сейчас с ним беседую. Я ведь предупреждал, что разговор… или, если угодно, допрос пойдёт порознь.
Тут, в этом странном Сиянии, изменилась и манера речи старика. Исчезли из неё простонародные обороты, и если закрыть глаза – можно представить, что общаемся мы в благородном собрании.
– То есть как? – не понял я. – Вы сейчас, значит, и со мной говорите, и с ним? И между нами пятьдесят вёрст? Как такое возможно?
– Поживи с моё, перестанешь удивляться, – заметил Отшельник. – Я много чего умею, о чём ваши Высшие и не подозревают. Правда, радости особой в том нет. Итак, Андрюша, ты хочешь узнать, как можно Тёмного сделать Светлым, а Светлого Тёмным? Про Катерину Матвеевну знаешь, про Филимона с Алевтиной тоже, и тебя – равно как и всех прочих посвященных в сию тайну – гложет любопытство. Верно?
– Что ж спрашивать, коли сами знаете? – тихо произнёс я, разглядывая траву под ногами. Какая-то странная она всё-таки была… то ли не хватало ей цвета, то ли запаха. Трава, в соседство с которой напрашивалось слово «почти». И всё тут было такое «почти». Почти трава, почти небо, почти гром.
– Знаю. Знаю и то, зачем моя тайна понадобилась Януарию Аполлоновичу и Виктории Евгеньевне. Причём имею в виду не то, что они вам с Алёшкой сказали, а как на самом деле. То есть не совсем уж они и соврали, они и впрямь не хотят, чтобы все Иные научились менять друг другу масть. И тут они правы, большая беда случится, коли способ этот станет доступен многим. Но их сиятельства не хотят, чтобы многим. Хотят исключительно себе. И конечно, у них благие цели, и у графа, и у графини. Та мечтает потихоньку перетягивать в Светлые тех Тёмных, с которых можно поиметь большую пользу для дела. Великие у неё планы, Андрюша, но тебе раньше времени знать о том не стоит.
Вот так всегда! Запахло дядюшкой – будто не Отшельник, а он сидит напротив, чешет свой сабельный шрам и рассуждает, про что мне знать рано, про что поздно… Он игрок, я фигура. Спрашивают ли коня или слона, куда им пойти? Но коли со мной играют втёмную, то нужна мне такая игра?
– А что скажете про моего дражайшего Януария Аполлоновича? – подавив досаду, спросил я. – Что он-то от меня скрыл?
