Это и было чистой воды безумием. Да что там, даже его собственный план отмщения казался ему настоящим сумасшествием. Зато Аннев понял, что больше не боится. Ни людей, с которыми ему предстоит столкнуться, ни огромных расстояний, которые придется преодолеть, ни того, на что ему, возможно, придется пойти, чтобы остановить противников.
От этой мысли холод, царивший внутри, отступил, и Аннев ощутил необычайное спокойствие и гармонию с собой.
Он не был героем, да и не пытался им быть.
Не был он ни благородным воителем, ни потомком Бреатанаса, предсказанным пророчеством.
Он просто был… самим собой. Анневом де Бретом. Кольцевой змеей. Сорокой. Фениксом. Мастером печали. Избавителем и разрушителем. И он не боялся своей судьбы. Что бы ни ожидало его впереди – тьма или свет, жизнь или смерть, – он знал, что всегда будет следовать зову сердца и делать то, что потребуется.
Поэтому сейчас он летел в Лукуру, чтобы начать охоту на монстров.
Крепко сжимая в руках церемониальный нож, Кьяра опустилась на колени перед алтарем, который она построила в центре Чащи. На серой каменной плите лежал один из несчастных выродков Круитхара – феурог.
Когда-то он был мужчиной, но магия, давшая ему силу, изуродовала его до неузнаваемости: живот и грудь покрывала каменная чешуя; мягкие вены из стали пронизывали его плоть, словно мерцающие серебряные полосы. Со временем они затвердели бы, и обездвиженный уродец так и лежал бы в Чаще, дожидаясь смерти. На счастье, Кьяра оказалась поблизости: теперь смерть эта не будет бессмысленной – и наступит скорее. Намного скорее.
Веки несчастного создания затрепетали, однако прежде, чем оно успело окончательно прийти в себя, Кьяра вспорола ему живот. Феурог попробовал закричать, но изо рта вырвалось лишь сдавленное хныканье. Однако знающей не было до его страданий никакого дела: запустив пальцы в разверзнутое брюхо, она принялась вытягивать наружу внутренности – кишечник, печень, селезенку, – пока ее йомадская магия просачивалась в них. Некоторые органы, тронутые металлом, сдвинуть с места оказалось непросто, и тогда знающая использовала свой острый нож.
Наконец Кьяра ощутила прикосновение магии крови, невесомое и прохладное; магия потекла по ее рукам, достигла сердца и поднялась к глазам. Кьяра знала, что зрачки стали молочно-белыми. После того как все закончится, к ним вернется былой вид. Но лицо, туго обтянутое кожей и еще больше напоминавшее скелет, таким и останется. Ничего не попишешь: тот, кто вознамерился проникнуть в замыслы Судьбы, должен за это немало заплатить – в особенности если в его распоряжении нет колодца с аклумерой.
Когда ее глаза полностью заполнила магия, Кьяра достала из складок юбки лоскут, пропитанный кровью Кентона – чтобы заполучить ее, пришлось немало постараться, – положила его в рот и посасывала до тех пор, пока не ощутила знакомый привкус ржавого железа.
Перед внутренним взором замелькали образы, в нос ударили новые запахи, заглушив густую вонь, исходившую от внутренностей феурога. Кьяра вслушивалась в обрывки мыслей, пытаясь собрать воедино слова и предложения, рифмы и загадки. Она делала это много, очень много лет и каждый раз выбивалась из сил, чтобы услышать в шепоте Судьбы ответы, постичь их и удержать в памяти.
– Заполучил ли он назад аклумеру?
Ответ последовал тут же:
Кьяра с благодарностью поклонилась: Тахаран ответил не только быстро, но и с несвойственной ему ясностью. И пусть ответ Кьяре вовсе не понравился, она обладала достаточной мудростью, чтобы не показывать этого новому богу судьбы. Немного поразмыслив, она задала следующий вопрос:
– Где теперь Кентон?
Проклятье. Вот на такие смутные ответы и был всегда горазд Тахаран. Кьяра пропустила сквозь пальцы очередное кольцо кишок и снова спросила:
– Когда он вернется?
Кровь и пепел. Магия, как Кьяра и боялась, уже истощилась, и пусть в распоряжении знающей имелись еще три феурога, крови Кентона у нее осталось совсем немного. Почти столько же, сколько и крови Аннева, изрядное количество которой она уже успела израсходовать. Вскоре она вообще ничего не сможет узнать о Сосуде… и снова будет пребывать в неведении, как и последние семнадцать лет.
