Пронзительное описание сна Понтия Пилата продолжает традицию темы снов в русской литературе и подчеркивает страшную ошибку, совершенную прокуратором. Сколько счастья при мысли о том, что «казни не было», и сколько потерянного смысла от того, что это всего лишь сон. Герои-антиподы подчеркнуто интересны друг другу, а значит, Пилату не хватало именно такого человека, который смог бы разделить с ним его одиночество.
Трусость как самый страшный порок – одна из главных авторских идей, что красной нитью проходит по всему тексту. Понтий Пилат струсил – и обречен на двенадцать тысяч лун духовных страданий. Мастер струсил, сжег свой роман, и в итоге окажется недостоин света, только покоя. Трусость – причина предательства, самоубийства, а ведь и окончательное решение Пилата, и сожженный мастером собственный роман – это и есть духовное самоубийство.
Все это было хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона. Банга зарычал на луну, и скользкая, как бы укатанная маслом, голубая дорога перед прокуратором провалилась. Он открыл глаза, и первое, что вспомнил, это что казнь была. Первое, что сделал прокуратор, это привычным жестом вцепился в ошейник Банги, потом больными глазами стал искать луну и увидел, что она немного отошла в сторону и посеребрилась. Ее свет перебивал неприятный, беспокойный свет, играющий на балконе перед самыми глазами. В руках у кентуриона Крысобоя пылал и коптил факел. Держащий его со страхом и злобой косился на опасного зверя, приготовившегося к прыжку.
– Не трогать, Банга, – сказал прокуратор больным голосом и кашлянул. Заслоняясь от пламени рукою, он продолжал: – И ночью, и при луне мне нет покоя. О боги! У вас тоже плохая должность, Марк. Солдат вы калечите…
Булгаков прибегает к оксюморону, используя в одном предложении эпитет «жестокий прокуратор» и описание действий «от радости плакал и смеялся во сне», что снова указывает на двойственность натуры Понтия Пилата, на его силу и слабость одновременно.
В величайшем изумлении Марк глядел на прокуратора, и тот опомнился. Чтобы загладить напрасные слова, произнесенные со сна, прокуратор сказал:
– Не обижайтесь, кентурион. Мое положение, повторяю, еще хуже. Что вам надо?
– К вам начальник тайной стражи, – спокойно сообщил Марк.
– Зовите, зовите, – прочищая горло кашлем, приказал прокуратор и стал босыми ногами нашаривать сандалии. Пламя заиграло на колоннах, застучали калиги кентуриона по мозаике. Кентурион вышел в сад.
– И при луне мне нет покоя, – скрипнув зубами, сам себе сказал прокуратор.
На балконе вместо кентуриона появился человек в капюшоне.
– Банга, не трогать, – тихо сказал прокуратор и сдавил затылок пса.
Прежде чем начать говорить, Афраний, по своему обыкновению, оглянулся и ушел в тень и, убедившись, что, кроме Банги, лишних на балконе нет, тихо сказал:
– Прошу отдать меня под суд, прокуратор. Вы оказались правы. Я не сумел уберечь Иуду из Кириафа, его зарезали. Прошу суд и отставку.
Афранию показалось, что на него глядят четыре глаза – собачьи и волчьи.
Афраний вынул из-под хламиды заскорузлый от крови кошель, запечатанный двумя печатями.
– Вот этот мешок с деньгами подбросили убийцы в дом первосвященника. Кровь на этом мешке – кровь Иуды из Кириафа.
– Сколько там, интересно? – спросил Пилат, наклоняясь к мешку.
– Тридцать тетрадрахм.
Прокуратор усмехнулся и сказал:
– Мало.
Афраний молчал.
– Где убитый?
– Этого я не знаю, – со спокойным достоинством ответил человек, никогда не расстававшийся со своим капюшоном, – сегодня утром начнем розыск.
Прокуратор вздрогнул, оставил ремень сандалии, который никак не застегивался.
– Но вы наверно знаете, что он убит?
На это прокуратор получил сухой ответ:
– Я, прокуратор, пятнадцать лет на работе в Иудее. Я начал службу при Валерии Грате. Мне не обязательно видеть труп для того, чтобы сказать, что человек убит, и вот я вам докладываю, что тот, кого именовали Иуда из города Кириафа, несколько часов тому назад зарезан.
