В романе П. Цвирки (1909–1947), классика литовской советской литературы, повествуется о веселых и талантливых людях литовской деревни. Революционные события 1905–1907 гг. нашли в книге свое отражение. Жизнерадостность героев и сочный народный юмор отличают произведение; оно и в наши дни не утратило популярности.
Земля Паграмантиса не славится плодородием да щедростью. Посевы тут все редкие, жидкие: заволнуются хлеба, а колос до колоса частенько не дотягивается. Белыми пирогами люди здесь не хвалятся, полными закромами и хлевами не кичатся, резвых коней у них тоже нет. Не состязаются паграмантцы и в езде на бричках, потому что и повозки у них на свой лад: корытом, без решетчатых бортов, хотя нередко они так лихо несутся с пригорка, что даже оси загораются. Дороги тут извилисты, ухабисты, как и сам нрав паграмантцев: то спокойный, медлительный, уступчивый, то вдруг вспыльчивый, горячий. Если хвастуны из чужой округи осмеливаются хулить житье-бытье или обычаи паграмантцев, те найдут что ответить. Паграмантцы за словом в карман не полезут. Их поля усеяны мелкими и крупными камнями, так что при случае за оружием далеко ходить не надо. Но паграмантцам больше по душе голос поднять, чем булыжник.
— Как вы только не запыхаетесь, ползая по этим холмам? — спрашивают у них соседи.
— Мы на горе, что в седле, а вот вы там — словно мухи в сыворотке! — отвечают они жителям равнин.
— Зато какие у нас пашни!
— А у нас красота какая!
Но если паграмантцы и восхваляют красу своих полей, то лишь для того, чтобы как-нибудь прикрыть их наготу. Многие крестьяне совсем и не вспахивают переметных песков, а только возле избы, полив собственным потом клочок огорода, кое-как унавозив его, сажают капусту, брюкву, сеют коноплю на масло, лен — на одежду. Отпрыски больших семей занимаются всякими промыслами, идут в ремесленники. Таков стародавний закон: если в доме четверо-пятеро братьев, так один пойдет в портные, другой — в колесники или плотники, третий — в шорники или чеботари, а четвертый останется стеречь очаг и копаться в песчаных полях.
Если бы такое множество портных, шорников, плотников осело в своем же приходе, — волей-неволей пришлось бы в десять иголок одну сермягу шить, дюжиной рубанков одну доску стругать. Но так уж повелось, что, поднаторев в ремесле и промысле, укладывает парень в заплечную котомку скудные пожитки, рабочую снасть, прощается с холмистым отчим краем и уходит в люди, унося за отворотом штанин горсть песка с дорогих сердцу полей. Поэтому и по сей день славятся во всей широкой округе мастера Паграмантиса. Если кто в чужих приходах захочет похвастаться обновкой, модным полушубком, сапогами, телегой, — любит сказать: «Паграмантская работа!» И всегда воздается должное добротной работе, хоть подчас она вовсе и не паграмантцем сделана.
Случается, забредают сыновья-мастеровые в чужую сторонку и больше не возвращаются: привыкают к кислинке чужого хлеба и остаются там. Матери в Паграмантисе не горюют, что тот или иной сыночек выпал из родного гнезда, ибо знают — не пропадет. Раз отрастил крылья, научился летать — так пусть летает. Но нередко бывает — возвращаются сынки после долгих лет уже состарившись, с женами, с детьми, подчас и родной говор позабыв, перемешав его с жемайгийским, с латышским, Только самые верные, не забыв ни родного языка, ни обычаев, приходят в отчий край свой век доживать и навсегда улечься под желтым песком паграмантским. Знают такие, что нигде кладбища спокойнее не сыщешь: здесь оно на холме, стройными сосенками, как рутой, украшено… И ничто так тепло не укроет вечной постели, как серые камни родимых мест.
Если понадобилось тебе пройти землю паграмантскую — не почувствуешь дальнего пути: все вверх да вниз, как корабль по волнам. Не успел на холм подняться— уже вниз катишься. А с высоких откосов можешь пересчитать все избы самых отдаленных селений, словно буквы в четком письме. Вот наткнулся взглядом на Сесикай, на Грауженай — село прославленных музыкантов; чуть повернул нос в сторону — и утыкаешься прямо в Кальвяй[1], где возле большака, неподалеку одна от другой, торчат три кузницы. Забредешь в это царство чумазых чертей, так и гудит без умолку: бам, бам!
Непривычны паграмантские жители к широкой поступи, к размеренному взмаху руки — на все они быстры: то плачут, то смеются. Больше смеются, чем плачут. Ведь и землица у них быстро впитывает влагу и тут же отдает ее в испарине. Песни у паграмантцев тоже не такие, как у соседей. Они кричат, проглатывая конец слова, как будто лают, а сами все потешаются над живущими за лесом, когда те заводят свои протяжные песни с нескончаемым «у-у-у».
— Мы с трех моргов[2] земли все камни подберем, пока тверишские «деревяшники» куплет допоют, — говорят они о соседях с равнин.
«Деревяшниками» тверишских жителей прозвали за то, что на своих хлипких полях они ни зимой ни летом не обходятся без деревянных башмаков — клумп. А паграмантцам клумпы несподручны: песок, гравий сыплется, и приходится что ни шаг вытряхивать их. Самая подходящая для них обувь — лапти, а то и постолы: в такой обувке они вроде и босиком, и быстры, что олени.
