Прошло несколько недель, и Гленн показал учителю кое- что из собственных сочинений — интересные пьесы, явно навеянные произведениями Шёнберга. Спустя некоторое время мальчик принес ноты, пояснив, что эти произведения хотел бы разучить под руководством Герреро, — это была сплошь атональная музыка разных авторов, включая Шёнберга, но пьесы не те, которые изначально предложил ему учитель. Гленн явно подробнее познакомился с этой музыкой дома и пришел к выводу, что она ему нравится.
Герреро никогда не мог предугадать, как отреагирует Гульд на те или иные его предложения и идеи. Например, он рекомендовал своим ученикам сначала разбирать и запоминать пьесу, читая ноты и даже не начиная ее играть. Это помогало вначале воспринять музыку мысленно, оживить в душе и оценить ее как целостное произведение, а не набор отдельных звуков и аккордов. Гульд прилежно последовал этой рекомендации, разбирая одно из сочинений Баха, но при обсуждении структуры произведения и лежащей в его основе идеи молодой человек выступал с собственными суждениями, довольно странными и не совпадавшими с точкой зрения самого Герреро, — Гульду такое несовпадение представлялось забавным и романтичным. В другой раз Герреро поделился мыслью о том, как полезно представить, будто исполняешь произведение Баха на клавесине. Гульду идея показалась заманчивой, но спустя несколько месяцев он сообщил: ему больше понравилось мысленно играть Баха на других инструментах.
Герреро делал основной акцент на технических аспектах игры на фортепьяно. Много лет он посвятил изучению анатомии и физиологии человека, особенно всего, связанного со строением кисти и пальцев рук. Он ставил перед собой задачу научить своих студентов играть в спокойной и в то же время мощной манере, так чтобы клавиатура была покорна стремительным, будто молния, пальцам. Часами он разговаривал с Гульдом, убеждая в своих мыслях и обращая особое внимание на посадку и постановку рук, которую считал единственно правильной: когда пианист низко нависает над клавиатурой, так что работают лишь поясничный отдел спины и кисти, а плечи и предплечья совершенно неподвижны. Герреро многократно демонстрировал своему ученику эту манеру. Он задавал Гульду бесчисленные необычные упражнения для достижения беглости и силы пальцев. Казалось, Гульд выполняет их с интересом, но педагога не оставляло чувство, что, как только занятие заканчивается, тот забывает обо всем, чему его учат, и делает все по-своему.
Становясь старше, Гульд все чаще спорил с учителем. Отношение Герреро к музыке и манере исполнения он называл «чересчур латиноамериканским» и погрязшим в прошлом.
Когда Гульду исполнилось девятнадцать, он объявил, что дальше намерен двигаться самостоятельно. Наставник ему более не требуется, сказал он, и Герреро благосклонно с этим согласился. В самом деле, было очевидно, что молодому человеку необходимо разобраться с собственными идеями относительно музыки и исполнительского мастерства.
Однако с годами, когда Гульд, постепенно развивая свое мастерство, приобрел заслуженную славу одного из величайших пианистов мира, Герреро стал осознавать, насколько глубоко усвоил бывший ученик все его уроки. Он прочел рецензию на выступления Гульда, в которой критик отмечал, что музыкант играет Баха так, что чудится, будто звучит клавесин. Вскоре об этом заговорили и другие. Характерная низкая посадка за инструментом заставляла вспомнить Герреро в его молодые годы. Своей феноменальной техники, и в частности четкого туше — неповторимой манеры удара по клавишам, — Гульд добился благодаря упражнениям, которым обучал его Герреро. В своих интервью Гульд нередко говорил о том, как важно разбирать и разучивать музыкальную пьесу, читая ноты, прежде чем начать играть, но подавал все это как свои собственные мысли. Особенно удивительным оказалось то, что Гульд часто выбирал для исполнения именно те пьесы, которые Герреро мог бы предложить ему. В своем воображении Герреро ясно видел, как их играет бывший ученик, вот только на деле все звучало совершенно иначе, воображаемое и реальное исполнение никогда не совпадали. Бывший подопечный перенял у учителя самое главное, впитал самую суть его стиля и сумел преобразить этот стиль, подняв на более высокий уровень.
