Помня о том, что в прошлый раз ноты открыть не дали, я их и не брала, приготовила только тоненькую папочку со «сливками». Играть вечером, спешить некуда, и к обеду я решила подготовиться с чувством, с толком, с расстановкой и обнаружила… что «сливочной» папочки-то нет. Нигде. И начался марафон – рванула объезжать все места, где могла и не могла забыть, всех поставили под ружье, но ценнейшая папка провалилась сквозь землю. Всё, что есть в доме, мне не нужно, сыграю наизусть, а то, что в папочке, – побоюсь. Кошмар! Не то чтобы без нее хоть в петлю, но хотелось бы все-таки «сливки»…
Первый раз играть нужно было не открытый урок при зрителях, а закрытый, как раз тот самый, когда нанимали «для себя». Для меня этот урок очень важен: во-первых, в любимом зале (с креслами наверх амфитеатром, как чаша), хороший рояль, хорошая акустика, все видно и камерно, а раз само место по душе, то импровизации получаются свободные, льющиеся. Во-вторых, нет публики, и для педагога есть только одно новое лицо – я, поэтому на следующий день, когда набивается полный зал зрителей и участников, работается спокойно, как с давним знакомым, уже знаешь, чего ожидать, какая манера, какой характер, напряжение неизвестности остается позади.
Когда подходила к залу, вдалеке увидела прошлогоднего красавца-зама: «Только бы не он! – испугалась я. – Как на эдакого смотреть, не отрываясь? Черт!» – понадеялась, что он опять будет просто сопровождающим, как в прошлый раз. Около входа ждала студентка, отвечающая за проведение урока, ей было велено отойти от меня только тогда, когда скажу, что все в порядке. Я, конечно же, сразу отпустила, но нет, ей надо было у рабочего места удостовериться, что все хорошо. Ну ладно, пойдем сделаем, как положено, например посмотрим, на месте ли рояль?
Пришли – на месте. Она раскланялась и начала уходить, как я вдруг охнула – пюпитра нет, вот это да! Девочка занервничала-засуетилась, начала искать, звонить пианистам, не уносил ли кто пюпитр от рояля? Не знаю, что они отвечали, но ей было не до смеха. Кто-то посоветовал сбегать на факультет к музыкантам, но в зал стали заходить гости, поэтому она осталась.Худшие опасения оправдались – красавец оказался педагогом. Педагог-принц. Девочке не пришлось нас знакомить, он прямиком направился ко мне, протянул руку, представился и мягко добавил, что знает, что я не люблю полонезы. Я похолодела – так они еще и сплетничали обо мне? Это же надо – год помнить, кто из чужих концертмейстеров что любит не любит?! Чтобы скрыть смущение, начала разводить руками, оборачиваться на рояль и сетовать, что у нас тут неожиданные сюрпризы – пропал пюпитр, я в растерянности, но постараюсь, отыграю, как смогу, просто будьте снисходительны и отнеситесь с пониманием (враки, конечно, ничего ставить на пюпитр мне не нужно, набрала из дома каких-то дурацких нот для самоуспокоения). На том и порешили, а девочка рванула за помощью к музыкантам, и, когда урок начался, она, запыхавшаяся, появилась в зале…
…что она несла, мне, в отличие от остальных, из-за рояля видно не было. А им было. Но ни один мускул ни на одном лице не дрогнул, только педагог хохотнул и радостно уставился на меня, бросив класс. Девочка, наконец, дошла и с гордым: «Вот, нашла!» – поставила рядом со мной скрипичный пюпитр.
– Это… это как же? – оторопела я. – Что это?
– Что, не тот?! А они еще спрашивали: «Вам для стоячего или сидячего музыканта?» – я сказала – для сидячего, что, не то?
Расстроенная, она отправилась относить обратно. Мы с педагогом встретились взглядами и прыснули от смеха, что сразу расположило к нему – понимает! Кроме него никто на оркестровый пюпитр не среагировал.
Урок пошел своим чередом. Вернулась понурая студентка, обреченно спросила, все ли нормально, и побрела наверх в последний ряд зрительного зала.
