Не дав мне ответить, он резко повернул коня и, махнув рукой, поехал прочь, следом за ним, бросая на меня угрожающие взгляды, двинулась вся кавалькада.
Кричать что-то вслед выглядело бы по-детски, поэтому я просто молчал, глядя, как из замка выезжает последний всадник.
– Ну все, теперь жди пакостей, – полным ненависти голосом прошипел Рон. – Поверь мне, уж если эта гадина пообещала тебе неприятности, то сделает все, чтобы завалить тебя ими.
Я только тяжело вздохнул.
Рон, видимо, отходя от встречи со своим врагом, уже спокойнее произнес:
– Однако крутовато ты с ним разговаривал, Макс.
Я опять вздохнул. Проклятые рефлексы, это ведь не папе с мамой или учителям грубить.
– Сам уже жалею, Рон, – ответил я негру. – Сначала сказал, а потом подумал.
– Умеешь ты, Макс, врагов себе наживать, – тяжело вздохнув, ответил тот. – Теперь тебе осталось только с королем так же весело пообщаться.
– Так короля не было среди этого балагана, – невесело пошутил я.
Подошедший гном, увидев наши пасмурные лица, нахмурился и потребовал рассказать, что произошло в его отсутствие.
От моего рассказа гном застонал и схватился за голову:
– Ну ты, Макс, даешь, нажил такого врага из-за своего языка.
Я сам понимал свою вину, но посыпать голову пеплом было уже поздно.
– Ладно, что сделано – то сделано. Пошли освободим женщин и продолжим тренировки, – сказал я. – Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.
Рон оказался прав: неприятности начались ровно через три дня с того памятного визита.
Сын старосты прискакал ко мне и сказал, что охота из дворян с соседних земель выехала на мои, и теперь около двадцати всадников топчут мои поля и стреляют мою дичь. Пока я собрался и выехал, охота была уже на своих землях, а мне оставалось только при виде потоптанного лошадьми поля сжимать от злости кулаки.
«Хорошо, хоть урожай собран, – подумал я, – если бы такое началось до сбора, плакали мои денежки».
Словно получив негласную команду, топтать мои поля, дороги, стрелять дичь в моих лесах принялись все ближайшие соседи. Я перестал даже выезжать на вызовы, так как, едва я показывался в поле зрения, охотники поворачивали на свои земли и делали вид, что ничего не происходит. Ко всему прочему в деревню попробовали наведаться солдаты, правда, направленные на них четыре десятка стрел и болтов быстро их вразумили. Крестьяне потом целый день праздновали победу, но я понимал: нужно что-то придумывать, иначе меня раздавят.
Пару дней я думал, как мне остановить творившийся беспредел, и, придумав, вызвал к себе Рона и Дарина. Собравшись с духом, я выложил свой план.
Глаза у Рона и гнома сделались как сестерции, и негр тихо сказал:
– Как называется такая война?
– Партизанская, – ответил я. – Уходим в подполье и тихо гадим врагу, пока он не отступит.
Гном почесал в затылке.
– Первый раз слышу о такой войне, но если рассуждать здраво, то у тебя есть шанс.
– Что скажешь, Рон? – обратился я к негру.
– Не знаю, откуда у тебя такие знания, но мы иногда для победы над врагом применяли нечто подобное. Могу только подсказать еще несколько способов защиты, а так в целом план одобряю.
Утром во дворе был собран весь состав дружины: она была поделена на двойки, каждой был выдан рабочий инвентарь, а затем Рон увел их на выполнение «задания партии».
Вечером мои бойцы, усталые, перепачканные землей и глиной, были доставлены обратно. Каждый день в течение двух недель они отправлялись по всем направлениям, откуда любили появляться желающие потоптать чужую землю и побить чужое зверье.
Мой план был прост: если я не могу выступать в открытую, то нужно вести партизанскую войну. Дружинники копали на всех дорогах небольшие, беспорядочно расположенные ямки, бывшие, несмотря на малую глубину, очень коварными для лошадей. Даже при беге рысью лошадь, попав ногой в такую прикрытую дерном ямку, запросто могла сломать себе ногу.
А уж раскидываемые моими дружинниками повсюду небольшие квадратные дощечки с вбитыми в них гвоздями, ужасным изобретением, от которого отказался еще Александр Македонский! Я не брезговал ничем, чтобы отвадить любителей потрепать мне нервы. В лесу, на узких тропах, дружинники копали волчьи ямы, расставляли самострелы, подвешивали обрезки бревен и вообще использовали полный набор партизанских гадостей, мастером на которые оказался мой телохранитель.
Не прошло и дня с момента установок первых гадостей, как группа всадников из замка графа Шарона, погнавшись за оленем, угодила на «минное поле» из досок с гвоздями. Случившееся видел один из крестьян, проходивший мимо, он и поделился впечатлениями со старостой, а тот со мной.
Кстати, всем деревенским было запрещено ездить на лошадях и появляться в лесу без объявления причин введения таких мер. Впрочем, крестьяне сами вскоре поняли, почему нельзя никуда ходить, но, понятное дело, помалкивали, а дружинники работали только попарно и никому не показывались на глаза.
