Удар пришёлся на пятки и прошёл вверх до затылка, зубы щёлкнули, в рот брызнула кровь, ноги погрузились во что-то рассыпчатое, взметнув тяжёлое облако пыли. Я шлёпнулся на четвереньки, ладонями в колючую крошку. Долгий миг стоял так, убеждаясь, что не убился.
Затем медленно выпрямился.
Пахло старыми носками. Сквозь узкий проём, через который я упал, лился тусклый желтоватый свет. Он отражался в чешуйках слюды, проступающих на стенах колодца, и придавал им золотой блеск вверху и коричневый у земли. Толстые корни растений пронизывали стены, выступая как венозные барельефы. Казалось, что выход недосягаемо высоко, но я ведь не расколол себе все кости, и даже не сильно ударился, глубже пяти метров здесь не может быть. С другой стороны, что пять, что тридцать - до выхода не дотянуться.
Куча, на которую я упал, расползалась с сухим шелестом. Я стряхнул с ладони прилипший листок, и он закружился вертолетиком. Крылышко, а не листок. Старое хитиновое крылышко.
Я стоял на горе из жёстких оболочек, надкрыльев и жвал, в блёклом столбе прорвавшегося вниз света. Как под прицелом.
Жгучее трещащее облако налетело на меня. Оно впилось в руки и в лицо, лезло в глаза и ноздри. Я слепо рванул в сторону, скатившись с кучи, которая хрустела и кололась так же больно, как живые твари.
Насекомые окружили меня, я бестолково махал руками и жмурился, но всё равно видел каждое крохотное создание, словно выписанное талантливым и больным художником. У одних три пары крыльев вращались в разных плоскостях, другие скакали на длинных вывернутых назад украшенных зубцами лапках, третьи, бескрылые, цеплялись липкими ртами к летучим. Со жвалами рогоносцев, скорпионов и беззубыми жёсткими челюстями, они были не больше пчёлы и щипались, а не кусались.
Я толстокож для них, и на мне куртка Андрея. Надо вытряхнуть тварей и застегнуться. И не паниковать, не паниковать.
Жук с муравьиной головой и округлым телом впился в рёбра - там, где кожу процарапал нож Фишера.
Я отодрал его и сжал, пытаясь раздавить твёрдый хитин. Жук завибрировал, как заводная игрушка, и вырос - за две секунды увеличившись от размеров мухи до здоровенного рогача.
Я швырнул его в стену, но он не долетел. Насекомые набросились на него и разорвали, жёлтая и красная жидкости брызнули во все стороны.
Эволюция в действии: твари, сожравшие этого жука, тоже выросли, и их укусы стали кислотно-обжигающими.
Я застыл, вытянув руку, обёрнутую чёрным копошащимся облаком. Твари лезли за шиворот, цеплялись за волосы, впивались в царапины, стремясь добраться до мяса. До нежного бьющегося сердца, к костям, которые они обглодают до светлой благородной желтизны.
Когда я закричу, они нырнут мне в рот, к языку и горлу, к пищеводу и лёгким. К мягким вкусным внутренностям, которыми я полон. Черно-зелено-синяя масса облепит и я упаду. Картинка врезалась в сознание, словно грузовик. Я вздрогнул - и сбросил оцепенение.
Зажмурившись и крепко сцепив губы, я побежал. На бегу сдирая с себя вновь и вновь цепляющихся к коже щёлкающих, дребезжащих, кусающихся созданий. Те, которым удавалось слизнуть с меня кровь или отщипнуть кусочек кожи, увеличивались и тяжелели.
Я врезался в стену, пахнущую землёй и влагой. Развернулся, и, как пёс, заёрзал по ней плечами и лопатками, счищая и давя налипших насекомых. Выступающие из стены вены-коряги и кости-камни царапались, но помогали. Я срывал жуков с лица и шеи и топтал, давил ладонями, дёргался от горячих укусов. Один присосался к моему боку и вырос до размеров мыши - я расплющил его ладонями.
Это было омерзительно... и хорошо.
Я знал, что делать. После каждого жука был следующий жук. После каждого гадкого «чавк» было следующее «чавк». Они кусались, и в ответ я мог раздавить того, кто причиняет боль.
Нажравшись моей крови, они росли, делилась неповоротливыми, а те, что прежде летали, падали на землю. Поэтому их становилось меньше.
В висках набатом пульсировала кровь. Я топнул, разбивая шестикрылую тварь, и закричал.
Длинный жук полез мне в рот, и я позволил ему, чтобы раскусить пополам - зубы болели так, что мне нужно было во что-нибудь вгрызться. Я бил по ним, слишком сильно бил - вокруг разлеталась надкрылья, желтоватая кровь, и моя кровь из рассаженных рук тоже, и я был рад боли.
Меня ничто не держало. Мне никто никогда не запрещал убивать жесткокрылых.
Я растоптал последнего.
Отошёл от места бойни и долгую минуту стоял согнувшись, всхлипывая, сплёвывая и брезгливо счищая застрявшие в одежде жвала и лапки. Руки и лицо чесались - но это нервное, а не от смертельной дозы яда. Наверное.
- Молодец, Олег, - прошептал я, - Нашёл противника по размеру.
Рассмеялся, и тут же проглотил смех.
Шелест, как будто тяжёлое и влажное волокут по земле. Бескостный удар, когда оно преодолевает препятствие. Сильный рывок - и опять медленный длинный шелест.
Нечто приближалось.
Я всегда знал этот звук. Всегда его предчувствовал. Сначала настигают мокрые длинные шлепки, а лишь за ним - гладкое гибкое тело, слепо ощупывающее перед собой путь.
Спрут пришёл за мной. Он ползёт ко мне, и мне от него не скрыться.
