Я раскачиваюсь, сидя на краю. Ладонь Мастер подталкивает меня к бассейну, словно старого идола. Каждый раз чуть-чуть ближе. Я не могу сам. Мне нужна помощь.
Фред ведь мой друг, у неё нет дэ, которое нужно беречь. Она поможет. Это нам всем принесёт свободу.
Я сделал вдох, чтобы произнести «это я». Чтобы Фредерика закончила за меня то, на что неспособен я сам.
В воде, ниже моего искривлённого лица мерцало второе отражение. Не моё, но очень похожее на моё.
Такие же глаза (пустые). Такие же волосы. Тоже - худой. Но он старше. У него нос другой. И тонкая чёрная серьга в ухе. Алик.
Алик умер на второй день после приезда Мастера. (Девять).
- Ты не сможешь ничего исправить. - Тёплый шёпот Мастера мне в шею. Его губы задевают волоски на затылке. - Не исправить уже ничего, Ольгерд. Но ты можешь попробовать...
- Что? - Голодный вопрос. - Что, я могу?
- ...сгладить вину. - Мастер вновь коснулся дыханием моих волос. - Сгладить волны на поверхности событий.
Мастер опустил руку в озеро и сдвинул невидимый рычаг. Со скрежетом и влажным железным шумом цепи под водой натянулись и поползли, поднимая безглазую рыбу к поверхности.
Свет фонарика перетекал по её блёклой серой шкуре, по чёрным звенья цепей, пропущенным через растопыренные жабры. Рыба широко раскрывала рот и спазматически била брюшными плавниками. Она была лишь немногим меньше меня.
- У тебя есть нож. - Мягко сказал Мастер.
Моя голова дёрнулась, как будто сама хотела сбросить его касание:
- Я знаю, у тебя есть нож. - Повторил Мастер Седек с нажимом. - Достань его.
Я извлёк нож для заточки карандашей из кармана, выдвинул лезвие и протянул мужчине. Он не взял.
Я скривился: даже этой милости меня лишают.
Меня трясло. Как заезженная киноплёнка в голове прокручивались образы: лежащий лицом вниз Костя, попытки вдохнуть в его холодный рот жизнь. Кровавая линия на стене. Паук, разрезающий поэту горлу.
Крик застрял в лёгких, мешая дышать.
- Что в тебе столь же ценное, как жизнь другого человека? - Мастер ласково погладил меня по затылку - и наклонил носом к водной глади. - Подумай хорошо.
Во мне ничего нет.
- Хорошо подумай, Ольгерд. Что ты в себе ценишь больше всего?
- Дэ. - Выдохнул я.
- Что ты сказал?
- Д-дэ. Моё дэ. Но я... я его... я потерял. Я всё-таки потерял.
- Потерял. Но что осталось? Что ценнее всего в тебе, Ольгерд? Посмотри на себя.
Я хотел плакать, но не мог. Слёзы бы отравили рыбу, ей нельзя в солёноё.
Глаза у меня пустые. Серые глаза. Таков взгляд моего отца. Таков взгляд моего брата. Мой - хуже. На меня из зеркал смотрит сама пустота. Та, что отнимает вдох, отнимает зрение, отнимает видимое.
Я так ценил свои глаза, так ценил свою способность видеть мир... но теперь я слепну, а когда всё-таки вижу - они мне врут. Испорчены, как я сам.
Нож в пальцах дрожит. В отражении его лезвия - тоже я. Слишком много моих взглядов вокруг.
Я зажмурился - но не перестал видеть. Зрение, наоборот, прояснилось, как будто я снял тонкую пелену.
- Пальцы. - Сказал я.
Лёгкое удивление мелькнуло на лице отражённого Мастера.
- Мои пальцы. Я рисую ими. Без них меня нет. Это моё самое... ценное. Самое ценное во мне.
Я теперь знаю что делать.
Сом открыл пасть, повернувшись, как будто видел заросшими глазами. Левая ладонь крепко обняла рукоять ножа. Я вытянул над водой правую руку, растопырив дрожащие непослушные пальцы. Поднёс лезвие к основанию указательного.
Это нож для карандашей. Не скальпель, и не топор. Лишать им себя пальцев, один за другим будет долго и очень больно. Я должен суметь. Это моя плата.
Тварь съест их и насытится. Её рот уже распахнут. Может быть, если накормить её, закроется дыра в моей груди, может быть, не будет так больно, если я отдам самое дорогое как плату...
Я встретил тёмный и глубокий взгляд Мастера Седека в отражении - и меня наполнили решимость и спокойствие.
Решимость, сила и спокойствие. Я знаю, что делать. Я должен это сделать. Сейчас я сделаю это. Это просто: рвануть ножом по мясу, доломать надпиленную кость. Он будет гордиться мной. Я смою вину.
Вкус наполняющей меня силы знаком. Я дышал ею, когда мой друг дышал водой.
Это - настоящее?
Я действительно так должен действовать? Конечно, это правильно. Сейчас правильно. А завтра - завтра не существует, не хочу я никакого завтра.
Золушка садится на табурет для модели, болезненно выпрямляя спину. Перекрашивает лодыжки - так, чтобы за здоровой ногой спрятать повреждённую. Тщательно прикрывает золотыми прядями дыру там, где прежде было ухо. У неё красивые уши: маленькие аккуратные раковины, словно созданные для тяжёлых драгоценностей, для ласкового шёпота, для касания губами к упругой тёплой мочке.
Я не люблю её, это неправда. Это не может быть правдой. Я беспокоюсь о ней. Мне хочется, чтобы она была в безопасности. Но она умеет защищать себя, постоять за себя. ...Это не помогло ей там, в лесу. Когда тварь откусила ей ухо, пальцы на ноге, оставила длинные шрамы на шее...
Мысль беспокоит. Её могу оформить её в слова или в образы, но она уже есть, я предчувствую её. Предчувствую изменения, которые она несёт. Что-то очень важное.
