Мастер отпустит? После того как бросил вызов Лирнову, не позволив забрать меня, после того как назвал меня фаворитом перед газетчиками. После того как я прошёл по коридорам особняка до самого Рыбьего города - хотя они ни на одной карте не тянутся так далеко. После того как узнал, что он подмешивает в пищу конкурсантам дурман, и что он способен управлять самым страшным хищником нашего времени.
Золушка созналась, что не осталось в живых никого из тех, кто рисовал её. Алик умер, притворяясь мной. Фишер сказал «Время всё закончить».
Спине стало холодно, словно будущее лизнуло меня холодным языком вдоль позвоночника.
Я поднялся и взял верхний лист из стопки бумаги, и два первых подвернувшихся угля: чёрный и красный. Вернулся в центр зала, сжимая их в кулаке так, что красный сломался натрое. Чтобы не пачкать ковёр, я бросил разломанный уголь в карман.
Мастер собирается официально исключить меня из конкурса. Но он меня не отпустит. Я исчезну, как исчезла Индия.
Белый лист сиял тошнотворной невинной чистотой, высасывая импульсы и замыслы. Чтобы остаться, я должен выиграть этот тур, и тогда Фишер не сможет задушить меня по-тихому, как только я выйду с вещами за ворота. Я должен нарисовать что-нибудь.
«Должен» уничтожало саму возможность провести линию на бумаге.
Я не могу оставить Золушку здесь. Может, ей моя помощь и не нужна, но... она больше, чем красивая женщина в беде. Она больше, чем красивая женщина, которая заставляет меня чувствовать себя одновременно героем и дураком. Она важна.
И Фред тоже. И даже Ксавье. И даже этот проклятый лист, на который не ложится ни один образ. В самом начале, когда только пришёл, я так хотел доказать, что стою чего-то. Что я тоже важен. Что я могу.
Фредерика с упорством поставленной на повтор кассеты, отрабатывала странное па. То быстро, то болезненно-медленно. поднимала согнутую в колене ногу, разворачивала бедра, выбрасывала ногу назад.
Сжав чёрный уголь, я жирно обводил контуры её тела в напряжённые статичные мгновениях этого упражнения, и намекал их летящими сквозными линиями, когда её поза менялась. Вскоре на листе целая толпа Фредерик взмахивала ногами, хмурилась и иногда теряла равновесие.
Фредерика-оригинал вдруг прыгнула ко мне и выхватила лист так, что уголь прочертил жирный след вниз.
Я вскочил.
- Придурок! - Прошипела девушка. Она смотрела на меня, а не на рисунок. - Ты как смеешь?! Тебе что, разрешал кто-то?
- Извини. Я не... не хотел, в смысле... я. Размять руку, и...
- Размять ОБ МЕНЯ руку?
- Извини, я не то хотел. Я в смысле... ты красивая... тебя приятно... рисовать. Я не хотел вмешиваться. Или в частное. Это лишь контур. Всего лишь абрис, Фред, честно.
Девушка подняла лист над головой, зачем-то пытаясь просмотреть плотный картон на свет.
- Почему красное? - Спросила она спокойнее.
Красный уголь разломался, я рисовал чёрным. Но Фред была права: все линии её тела алые. И туника Фред не зелёная, а фиолетовая, и никаких узоров на ней нет. Опять зрение врёт.
- Красный означает огненную энергию. - Нашёлся я.
Фред скривила рот в сторону.
Ещё красный означает смерть.
Девушка вдруг коротко рассмеялась:
- Я не такая. - Фред смущённо взъерошила пальцами платиновый ёжик: - Это не я.
- Такая. Себя со стороны очень сложно...
Наброски хорошо получились. Даже не верится, что я начинал через силу и через отчаянье. Множество танцовщиц отражали многообразие сущности самой Фред, противоречивой, как всякая женщина. Будто их три десятка - но все они - она. Может быть, через меня Фредерика увидит, насколько красива.
- Ты разбираешься. - Обернулась Фред к подошедшему Ксавье. - Это похоже на меня?
- Мазня жалкая. - Оскалился он. Тыкнул зелёным пальцем в совмещённые изображения: - Это что, третья нога из живота растёт?
Дитер вернулся к своей старой песне:
- У тебя, Лирнов, руки и глаза на одном месте находятся. Что, думал с талантом рождаются? Как с татуировками?
От откровенной грубости мои мысли словно окаменели, а в желудок сжался спазмом. Я мог бы сказать, что быть аристой - честь. Но я утратил честь, утратил дэ. Поэтому я отвернулся, скрывая лицо.
На картине Ксавье белопенные лошади галопом выбегали из моря. Казалось, что они сейчас выскочат и растопчут меня. Разорвут зубами, разметают копытами. Рисунок был одновременно реалистичный, фантастический, пугающий... и гениальный.
Он прав, по сравнению с ним, я - полное ничтожество.
- Ты все уродские наброски свои так близко тулишь? - Не унимался Дитер. - Чтобы идиоты не могли понять, что за дерьмо ты тут нарисовал?
- Эй! - Возмутилась Фредерика. - Это не дерьмо - это я.
Фред вдруг дёрнула меня за плечо:
- Чего ты молчишь?!
Слова Ксавье застревали в животе отравленными кольями. Он завидует моему статусу, и поэтому такой ядовитый, но... он прав. За несколько дней у Мастера его техника, его стиль очистился, обрёл объем и индивидуальность. Такую густую, что даже слишком. Он создавал настоящее.
Потому что в отличие от меня, Ксавье выполнял указания Агаты, и рисовал-рисовал-рисовал.
Я бы тоже так мог.
- Фред... можно я тебя нарисую? - попросил я.
