Конец XIX века. Куба. Пристанище обездоленных коренных жителей, удалых искателей приключений и всякого рода бизнесменов, нагрянувших с другого конца света, чтобы подзаработать деньжат. Земля, на которой схлестнулись старые тайны и новые начинания, пропитывая воздух запахом табака, пороха и мелассы и создавая неповторимый колорит.Это история Мар и Паулины – двух юных испанок. Их жизни были совсем непохожими друг на друга. Ведь Мар мечтала пойти по стопам отца и стать врачом, а Паулина, молодая вдова, еще смела надеяться на простое женское счастье.Казалось бы, что могло переплести их судьбы? Но хватило лишь приглашения с кубинской асьенды, в котором семье Мар предлагают перебраться на Кубу, чтобы держать при асьенде свою клинику, а Паулине – стать женой самого мастера сахарного дела… Так и начинается это полное страстей, тайн и перипетий приключение в стране, вот-вот готовой начать сражаться за свою независимость.
Mayte Uceda
By agreement with Pontas Literary & Film Agency.
© Mayte Uceda, 2024
© Егорцева А., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025
Издательство АЗБУКА®
Открою тебе истину: все когда-то были молоды, но не все состарились раньше срока.
Много лет тому назад эти слова произнесла Ма Петрония, сидя над деревянной плошкой, пропитанной горячей куриной кровью. Урожденная африканка, днем она исповедовала христианство, а ночью – вуду, и в негритянском бараке, что в асьенде «Дос Эрманос», занималась знахарством и предсказывала будущее. Спала она во мраке вырытой в земле ложбинки, вцепившись в спиритическую доску, по которой толковала пророчества.
С тех пор прошло девяносто лет, и только сейчас я наконец понимаю, что к чему; как давно я состарилась, а все будто бы созреваю. Еще один плод долгожительства: чем дольше я на этом свете, тем прекрасней мне кажется жизнь.
Под руку с правнучкой Лус-Дивиной я направляюсь в прихожую. Она невзлюбила свое имя[1] с тех пор, как вступила в ряды чванных революционеров. Я зову ее Луди. Ей нравится Лус. Вот только ей невдомек, что в моем возрасте проще подхватить заражение крови от заусенца и умереть, чем отучиться от старых привычек.
В прихожей меня дожидается какой-то юноша. Стоя. С диктофоном в правой руке, с газетой – в левой. На плечах – рюкзак. Едва взглянув на него, угадываю его сомнения: в состоянии ли я вести разговор. А я, напротив, задаюсь вопросом, выжил бы он, не будь в его детстве ни прививок, ни пенициллина. Теперь никто об этом не задумывается, а вот в наше время за жизнь приходилось неустанно бороться.
При виде меня его глаза округляются. Смотрит на меня, как на вековую черепаху, высунувшую из-под панциря нос. Вглядываюсь в него. Черной расы. Среднего роста. Худощавый. В серых штанах и белой рубашке. Точно дитя на воскресной мессе.
«Умер бы от дизентерии, не дотянув и до пяти», – заключаю я.
Смотрю на Луди – она ему улыбается. Затем переводит взгляд на меня. Представляет меня, словно драгоценность – из тех, что хранят в шкатулке. Я не улыбаюсь. Улыбку нужно заслужить. Это одна из вольностей, данных возрастом: мне претит быть обходительной с теми, кто даже не пытается проявить учтивость в ответ, а этого херувима я пока и знать не знаю.
По газете у него в руке догадываюсь, что сюда его привела вчерашняя статья. Какой-то репортер соизволил разыскать старейших людей Санта-Клары, и мою фотографию напечатали на первой полосе вместе с двумя другими долгожителями, еще древнее меня. Мы втроем – свидетели былых времен со взглядом столетней черепахи.
Кинтину Мойеру уже за сто четыре. Мануэлю Луне вот-вот исполнится сто три. Месяц назад, в июле, в День национального восстания, я задула единственную свечу, ознаменовавшую собой все радости и невзгоды моих ста двух лет. Выходит, из нас троих я самая младшая; а мне – Бог свидетель – уже и позабылось, каково это – чувствовать себя моложе других.
В газете под моей фотографией значится: «Мария Гримани отработала в больнице Сан-Хуан-де-Диос, Санта-Клара, более двадцати лет». Также там говорится, что я – первая в стране женщина-врач, хотя это не совсем так.
Приглашаю юношу присесть на плетеное кресло, стоящее в прихожей. Это уютное местечко с видом на улицу. Стены облицованы белой плиткой и изразцами с синими арабесками, а тропические растения своими огромными листьями украшают все четыре угла. Уже ощущается полуденный зной, и я прошу Луди принести нам кувшин натурального лимонада, сдобренного ромом, колотым льдом и несколькими листочками садовой мяты.
Когда мы остаемся вдвоем, юноша представляется:
– Эстебан Мартин. Ужасно рад познакомиться с вами, сеньора Мария. Как ваше самочувствие?
– Это вы из-за старости моей спрашиваете?
– Нет, сеньора. То есть, если честно, да.
От его простосердечия уголки моих губ сами ползут вверх. Эту улыбку он заслужил.
– Спасибо, здравствуем. Час мой еще не пробил. Так что не волнуйтесь, до смерти я вас не перепугаю. Мне передали, что вы хотели меня видеть. Говорите зачем.
– Я студент, сеньора. Сейчас участвую в одном университетском исследовании, посвященном… Посвященном рабству, условиям, в которых жили невольники в хижинах при сахарных заводах, и…
